Лена стояла перед зеркалом в прихожей и никак не могла решить, какую кофточку надеть — бордовую, которая красиво облегала, или серую, в которой было удобно. За окном уже смеркалось, октябрьский вечер обещал быть прохладным, но в кафе, куда её позвали девчонки, всегда было душно.
— Мам, ты куда? — дочка вышла из детской, волоча за ухо плюшевого зайца.
— Мама немного проветрится, солнышко. Ты же с папой останешься, да? Папа тебе сказку почитает, мультик включит.
Из кухни донёсся голос Димы, ровный, но с той особой интонацией, которая всегда появлялась, когда он был недоволен:
— Ты надолго?
— Не знаю. Часа на три, может, на четыре. Девочки давно зовут, я всё время отказывалась, а сейчас вроде и повод есть. Кристина разводится, ей поддержка нужна.
— Ага, поддержка. Вином и кальяном.
Лена сделала вид, что не услышала. Она натянула бордовую кофточку, поправила волосы, мазнула губы блеском и почувствовала, как внутри что-то встрепенулось — забытое, почти незнакомое чувство предвкушения. Сколько лет она не выходила вот так, просто так, без дочки, без мужа, без списка продуктов в голове? Три года? Четыре? Кажется, с тех пор, как Соня родилась, вся её жизнь сузилась до размеров квартиры, детской площадки и поликлиники.
— Я позвоню, — сказала она, накидывая пальто.
Дима не ответил. Он уже сидел на диване с телефоном, и Соня карабкалась ему на колени, требуя внимания. Лена на секунду задержалась в дверях, глядя на мужа, который даже не поднял головы, и дочку, которая махала ей рукой, и вышла.
На улице пахло сыростью и мокрыми листьями. Лена шла к метро и чувствовала, как с каждым шагом отступает то серое, что накапливалось месяцами. Она даже не сразу поняла, что улыбается.
Девчонки уже сидели в углу кафе, на большим диване, обтянутом велюром. Кристина размахивала руками, что-то рассказывая. Наташа с её вечным «а я говорила», кивала с видом человека, который знает всё лучше всех. Марина, самая младшая из них, крутила в руке телефон и поглядывала на вход.
— О, Ленка пришла! — Кристина вскочила, обняла её, и Лена ощутила запах вина и духов. — Мы уж думали, ты опять не придёшь. Ты вообще из дома выходишь хоть иногда?
— Выхожу. В садик и обратно.
— Охре.неть жизнь, — Кристина покачала головой. — Садись, мы уже заказали. Тебе вина?
Лена хотела сказать, что не пьёт, ей нельзя, она на антибиотиках. Но это было неправдой. Она просто боялась. Боялась, что Дима будет недоволен, что дочка проснётся, что что-то пойдёт не так. Но сейчас, в этом полумраке, среди смеющихся подруг, она вдруг поняла, что не хочет быть той Леной, которая боится.
— Давай.
Бокал был холодным, вино терпким, и первый глоток обжёг горло, но потом стало легко. Разговор потек сам собой — про Кристининого мужа, который оказался «мра.зью и предателем», про Наташкину работу, где «все козлы», про Марининого парня, который «вроде нормальный, но я не уверена». Лена слушала и понимала, что не может ничего рассказать.
Про Диму? Про то, как они уже полгода спят в разных комнатах, потому что он храпит, а она устаёт? Про то, как она иногда стоит в ванной и просто смотрит в стену, потому что больше не может? Это всё было не для этого вечера, который должен был быть лёгким.
Кальян принесли через час. Лена не курила почти никогда. Ну, было пару раз в институте, для понта. Но сейчас взяла трубку, вдохнула сладкий дым и закашлялась. Девчонки засмеялись.
— Ты чё, как школьница!
— Я и есть школьница. Я последние четыре года только кашу манную по утрам варю и козявки из носа выковыриваю.
Они смеялись, и Лена смеялась вместе с ними, и ей казалось, что она снова молодая, свободная, что жизнь не закончилась на роддоме и бессонных ночах. Вино наливалось в бокалы само собой, кальян менялся на новый — то ли мятный, то ли виноградный, Лена уже не разбирала. Она говорила больше, чем обычно, смеялась громче, чем привыкла, и не заметила, как за окном стало совсем темно, а телефон показал десять часов.
— Ещё по одной? — Кристина уже плохо выговаривала слова.
— Мне пора, — Лена с трудом встала, чувствуя, как пол качнулся под ногами. — Соня…
— Да ладно, у тебя же муж дома. Пусть посидит, ему полезно.
Лена подумала, что мужу действительно полезно, и что Соня уже большая, и что она заслужила ещё полчаса. Она села обратно.
Домой она ехала на такси, потому что метро уже закрылось, а ноги не шли. В машине её начало мутить, и она прижала ладонь ко рту, надеясь, что водитель не заметит. Голова гудела, как трансформаторная будка.
— Девушка, приехали.
Она вышла, держась за дверь, и поднялась на свой этаж, молясь, чтобы Соня уже спала. Время было почти двенадцать.
Дверь открылась, и Лена увидела мужа в трусах, злого, как чёрт.
— Ты вообще нормальная? — он даже не поздоровался. — Двенадцать часов! Я тебе звонил сто раз!
— Я не слышала… — Лена шагнула в прихожую и чуть не упала, зацепившись за коврик.
— Ты пьяная, что ли?
— Я… мне плохо, Дим. Соня, что, ещё не спит?
Соня действительно не спала. Она сидела на полу в большой комнате, среди разбросанных игрушек, и смотрела мультик на планшете.
— Я не могу её уложить! — заорал Дима. — Она тебя ждёт! Она не хочет со мной! Ты вообще думаешь о ней? Ты думаешь, что ты делаешь? Ты алкашка, Лена! Ты самая настоящая алкоголичка! Чему ты её научишь? Как бухать по кафе?
— Дим, тише, — Лена прижала руку к виску, потому что голос мужа резал, как нож. — Пожалуйста, просто уложи её. Я плохо себя чувствую. Меня тошнит.
— А мне насрать, как ты себя чувствуешь! Ты знаешь, как ты выглядишь? Ты выглядишь как последняя… — он осёкся, глянув на дочь. — Я звоню маме.
— Что? Зачем?
— Затем, что я завтра на смену, а тебя оставлять с ребёнком страшно.
Он схватил телефон и начал набирать номер. Лена стояла в дверях, чувствуя унижение и беспомощность, от того, что она не может даже толком объяснить, что с ней происходит. Она просто хотела выпить воды и лечь. Она не хотела быть алкоголичкой. Она вообще не хотела быть такой.
— Мам, привет, — голос Димы стал сладким, как сироп. — Слушай, у нас тут ситуация… Лена пришла никакая, пьяная. Можешь утром прийти, с Соней посидеть? Я на смену, а её оставлять страшно. Да, да. Спасибо. Всё, давай.
Лена смотрела на него, и в этот момент ей захотелось закричать. Но она не могла, голова кружилась так, что она боялась упасть. Она просто прошла в ванную, закрыла за собой дверь и сползла на холодный кафель, обхватив колени руками.
За дверью Дима продолжал что-то говорить Соне — резко, раздражённо, но потом голос стих, и Лена услышала, как хлопнула дверь в детскую. Она сидела на полу в ванной, и её вырвало.
Утром её разбудил звук открывающейся двери. Лена лежала на кровати в спальне — как она туда добралась, она не помнила, — и голова раскалывалась так, что она не могла открыть глаза.
— Лена, ты где? — голос свекрови, Галины Петровны, раздался из прихожей.
Лена застонала и натянула одеяло на голову.
— Лена, я с тобой разговариваю.
Галина Петровна вошла в спальню, и Лена почувствовала её запах — валерьянка и духи. Она села на край кровати и посмотрела на невестку с таким выражением, будто та была преступницей.
— Ну и как тебе не стыдно, а?
— Галина Петровна, мне очень плохо…
— Плохо ей. А Соне не плохо? Она тебя ждала, плакала. Дима мне всё рассказал. Ты что, совсем совесть потеряла? Ты мать или кто?
— Я мать, — Лена села, придерживая голову руками. — Я просто встретилась с подругами. Я много не пила… то есть пила, но я не думала, что так будет.
— А ты думать должна! Ты о ребёнке думай, а не о подружках своих. Они-то все разведёнки, небось, им терять нечего. А у тебя семья, дочь. Ты понимаешь, что ты могла сделать?
— Что я могла сделать? Я в кафе была, не в притоне.
— Ой, не груби мне, пожалуйста. Я тебя жизни учу, а ты огрызаешься. Знаешь, сколько женщин вот так начинали? С одного бокала, с одного вечера. А потом всё — ни семьи, ни детей, ни работы. Ты хочешь, чтобы Соня тебя такой видела?
Лена молчала. Она не знала, что сказать. Она действительно не думала, что так будет. Она просто хотела немного отдохнуть, немного забыться, побыть не мамой и не женой, а просто Леной. Но теперь она чувствовала себя алкашкой последней.
Галина Петровна ушла только к обеду, оставив после себя чувство, что Лена конченый человек. Соня сидела в детской, играла, и Лена подошла к ней, присела на корточки.
— Сонь, ты прости меня, ладно? Мама больше не будет.
— Ты пила вино? — дочь посмотрела на неё серьёзными глазами, как будто ей было не четыре, а сорок.
— Пилa.
— Бабушка сказала, что ты больна. Что ты алкашка.
Лена побагровела от злости. Ээти слова вложили дочке в голову. Четырёхлетний ребёнок, который ещё не знает, что такое вино, уже знает, что его мать алкоголичка.
Через час позвонила её мама. Лена смотрела на экран телефона и не знала, брать ли трубку. Она взяла.
— Лена, что случилось? Мне Галина звонила, сказала, что ты пьёшь. Это правда?
— Мам, я не пью. Я один раз встретилась с подругами, выпила вина, мне стало плохо. Всё.
— А почему мне звонят и рассказывают, что моя дочь алкоголичка?
— Потому что твой зять идиот, а его мать змея.
— Лена!
— Мам, я не хочу разговаривать. Я плохо себя чувствую.
— Плохо ей. А мне не плохо? Меня дочь позорит…
Лена бросила трубку. Она смотрела в окно на серый двор и думала, что её жизнь превратилась в какой-то абсурд. Она один раз вышла из дома — один раз за четыре года, — и теперь она алкоголичка, плохая мать, позор семьи. А Дима, который орал на неё при ребёнке, который звонил своей матери в двенадцать ночи, чтобы пожаловаться, который не мог уложить дочь спать, потому что «она меня не слушается», — он герой. Он «остался с ребёнком». Он «переживал».
Вечером Дима вернулся со смены. Лена слышала, как он вошёл, как разулся, как прошёл в комнату. Она сидела в детской, читала Соне книжку. Он лёг на диван и включил телевизор.
Лена уложила дочь, поцеловала её и вышла в гостиную. Дима смотрел футбол.
— Нам надо поговорить.
— О чём? — он даже не обернулся.
— О вчерашнем. О том, что ты сделал.
— Что я сделал?!! А может все-таки ты? Ты пришла никакая.
— Ты вызвал свою мать и сказал ей, что я алкоголичка. Она теперь моей маме звонит, рассказывает. Ты вообще думал, что ты делаешь?
— А ты думала, когда шла бухать? Ты думала, что Соня тебя ждёт?
— Я в первый раз за четыре года вышла из дома! Я не могу, понимаешь? Я не могу больше сидеть в этих стенах, варить кашу, мыть попу, улыбаться, когда мне хочется выть. Я не робот, Дима. Я человек.
— А я, значит, не человек? Я работаю, я устаю…
— Ты работаешь и устаёшь? А я с ребёнком двадцать четыре на семь, у меня нет выходных, нет обеденного перерыва, нет отпуска. Я не помню, когда я последний раз была одна. Я не помню, когда я последний раз чувствовала себя живой. И вот я вышла один раз, и ты меня втоптал в грязь.
— Ты пришла пьяная.
— Да, я пришла пьяная, потому что выпила вина! Но я не напилась до беспамятства, не валялась под забором, я пришла домой! Мне стало плохо, я просила тебя помочь, а ты начал орать при ребёнке, а потом позвонил своей матери и сделал из меня алкашку.
Дима молчал. Он смотрел в телевизор и не хотел смотреть на неё.
— Ты знаешь, что самое обидное? — продолжила Лена. — Не то, что ты наорал. А то, что ты даже не спросил, как я себя чувствую. Тебе было нас.рать. Тебе было важно только то, что я не выполнила свою функцию. Я не уложила ребёнка, не приготовила ужин, не была идеальной женой. И ты сразу решил, что я конченый человек.
— Я не говорил, что ты конченый человек.
— Ты сказал, что я алкоголичка, что меня страшно оставлять с ребёнком. Ты сказал это своей матери, которая рассказала моей матери. Теперь вся семья думает, что я пьяница. Поздравляю, Дима.
Он выключил телевизор и встал.
— Я спать.
— Иди.
Он ушёл в спальню и закрыл дверь. Лена осталась одна, с мыслями, которые не давали покоя.
Она думала о том, что будет дальше. Будут ли они разводиться? Сможет ли она жить с человеком, который так с ней поступил? Или она должна проглотить это, извиниться, стать ещё тише, ещё незаметнее, ещё удобнее?
Она думала о Соне. О том, что дочь вырастет и будет думать, что мать — это та, кто всегда устала, кто никогда не смеётся. Или, может быть, она вырастет и будет думать, что мать — это та, кто умеет прощать, терпеть, жертвовать собой.
Лена не знала, что правильно. Она знала только одно: она женщина, которая устала. Женщина, которая один раз позволила себе расслабиться, и за это её распяли. Женщина, которая живёт с человеком, который не видит в ней человека.
Она встала, налила себе воды, выпила таблетку от головы и легла на диван. Завтра будет новый день. Завтра она поговорит с Димой. Но сегодня она просто хотела закрыть глаза и не думать ни о чём.
Она знала, что не сможет забыть. Не сможет забыть, как он кричал на неё при ребёнке, как позвонил матери. Не сможет забыть, как утром пришла свекровь и начала читать морали. Не сможет забыть, как её мать поверила чужим людям больше, чем ей.
Утром она проснулась от того, что Соня трясла её за плечо.
— Мам, вставай, я есть хочу.
Лена открыла глаза и увидела дочку — растрёпанную, в пижаме. И она улыбнулась.
— Сейчас, солнышко. Сейчас всё будет.
Она встала, прошла на кухню и начала варить омлет. Дима ещё спал. Лена не стала его будить. Она просто делала то, что делала всегда — кормила дочь, мыла посуду, собирала игрушки. Но она была злой.
Когда Дима вышел на кухню, Лена посмотрела на него и сказала:
— Нам надо поговорить. Серьёзно.
— О чём?
— О нас. О том, как мы будем жить дальше. Потому что так, как сейчас, я больше не могу.
— Лена, ты опять начинаешь?
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Я заканчиваю быть удобной, той, кто всегда молчит. Меня нельзя унижать при ребёнке и называть алкоголичкой.
Дима молчал и не смотрел на жену.
— Я не хочу разводиться, — сказала Лена. — Но я не хочу и жить так, как мы жили. Я хочу, чтобы ты уважал меня и не звонил своей матери каждый раз, когда я делаю что-то не так. Я хочу, чтобы ты решал проблемы со мной, а не с ней.
— Я понял, — сказал Дима.
— Ты понял? Или ты просто хочешь, чтобы я замолчала?
— Я понял. Правда.
Лена не знала, верить ли ему. Но она решила дать ему шанс. Один шанс. Потому что у них была дочь, была семья. Потому что она всё ещё любила его.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда начнём с того, что ты сегодня сам уложишь Соню. Потому что я тоже человек, и я тоже устаю.
Дима кивнул.
Лена отвернулась к плите. Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что имеет право на один вечер в четыре года.
Она имеет право на жизнь.
