Телефон завибрировал на краю письменного стола ровно в тот момент, когда Ева в очередной раз пересчитывала в уме накопления на карте. Двести тридцать тысяч с копейками, из которых половина уйдёт на съём, часть на врачей, а остальное нужно было растянуть так, чтобы хватило на несколько месяцев без работы. Потому что она поняла: ещё полгода такой жизни и она просто не выдержит.
А значит, надо копить дальше и уходить в декрет. Но вряд ли это случится, потому что для декрета нужен хотя бы мужчина, а у Евы его не было уже года три. Не сказать чтобы она от этого страдала, но иногда, когда жизнь добивала её окончательно, она думала о том, что хорошо бы сейчас кто-нибудь просто взял и сказал: «Сиди дома, я всё решу». И она бы сидела, и ничего не решала, и была бы счастлива. Хотя раньше всегда презирала тех, кто так живёт.
На экране светилось имя Лиля. Ева сняла трубку.
— Ты знаешь, что иногда люди ходят в рестораны? — Лиля говорила с той уверенностью, которая бывает у людей, ни разу в жизни не считавших мелочь на кассе. — Есть один новый на набережной, там подают устриц. Я слышала, у них есть какой-то невероятный десерт. Я тебя приглашаю и плачу.
Ева посмотрела на свой лоток с лекарствами, на термометр, который показывал тридцать семь и три и на лужу за окном, где оттепель мешалась с грязью, и поняла, что если она сейчас согласится, то придётся ехать через весь город автобусе, потому что на такси она себя не разорит, а потом сидеть в ресторане, смотреть, как Лиля заказывает всё подряд. А в конце чувствовать себя обязанной, хотя Лиля никогда не попрекнёт. Вот в чём ужас, Лиля вообще никогда ничем не попрекает, потому что у неё нет в этом нужды.
— Не могу, — сказала Ева и кашлянула, чтобы это прозвучало убедительнее. — Заболела. Горло, температура.
— Опять? — в голосе Лили прозвучало что-то среднее между сочувствием и удивлением. — Ты же только что болела, зимой.
— Я болела в январе, сейчас март. У нас на работе вечно сквозняки, и на остановке я стою по двадцать минут, потому что автобус ходит, когда захочет. Ты не представляешь, каково это, когда холодно, а ты стоишь и ждёшь.
— Нууу, — протянула Лиля, и Ева уже знала, что сейчас последует. — Ты бы попросила своего начальника, чтобы тебе оплачивали такси. Это же элементарно.
Ева закрыла глаза. Три года назад она просила. Ей ответили, что такси — это роскошь, а не производственная необходимость, а если она такая нежная, то может поискать себе работу рядом с домом. Она тогда не стала искать, потому что боялась, что в другом месте будет хуже, и вот теперь сидела с температурой, с падающим зрением, с гинекологией, которую лечила урывками, потому что больничный брать боялась, и с двумястами тридцатью тысячами на карте, которые она собирала три года, отказывая себе во всём, и слушала, как её подруга предлагает ей устрицы.
— Ладно, не хочешь, не надо, — сказала Лиля без обиды. — Тогда я сейчас тебе скажу новость. Ты сядь, а то упадешь, хорошо?
— Говори.
— Я беременна от Руслана. Уже двенадцать недель, я вчера была на УЗИ, всё хорошо.
Ева села на стул, потому что до этого стояла у окна. Внутри у неё что-то дёрнулось резко, как зубная боль, и она даже не сразу поняла, что это было. А потом поняла: это была самая обыкновенная постыдная зависть, которую она всю жизнь старалась в себе давить, но которая всё равно поднималась изнутри, как вода в затопленном подвале.
— Поздравляю, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, потому что она умела держать лицо. — А вы распишетесь?
— Зачем? — искренне удивилась Лиля. — Мы и так живём вместе, он мне помогает, родители помогают. А штамп в паспорте ничего не меняет. Ты же знаешь, я в это не верю.
Ева знала. Лиля вообще ни во что не верила, потому что ей не нужно было верить. У неё всё было. У неё был отец, который каждый месяц переводил ей сумму, которую Ева не зарабатывала и за полгода; у неё был Руслан, который платил за квартиру; у неё были родители Руслана, которые оплачивали коммуналку; у неё было двести пятьдесят тысяч свободных на карте в любой момент, и она никогда в жизни не работала, и не собиралась. И когда Ева однажды осторожно спросила, не хочет ли она хотя бы попробовать, Лиля рассмеялась и сказала: «Зачем мне тратить время на то, что мне не нужно?»
— А ты? — спросила Лиля. — Как у тебя? Всё ещё копишь?
— Коплю, — сказала Ева. — Ещё немного, и уйду в декрет.
— В декрет? — Лиля хихикнула. — От кого?
— Найду кого-нибудь, — сказала Ева. — Мне все равно, хоть от женатого.
— Ну ты даёшь, — сказала Лиля беззлобно. — Ладно, выздоравливай, я тебе ещё позвоню. И не отказывайся в следующий раз, слышишь? Я же плачу.
Ева положила трубку и долго сидела, глядя в окно. За окном таял снег, капало с крыши, и этот звук был таким обыденным, что ей захотелось закричать.
Она представила себе Лилю в этом ресторане — как та сидит, красивая, в новом платье, с бокалом чего-то безалкогольного, потому что беременна, и как официант ставит перед ней тарелку с устрицами, и как она даже не смотрит на цену.
А Ева в это время сидела с температурой, с больным горлом, с зрением, которое падало от постоянной работы с бумагами, и с мыслью о том, что завтра надо встать в шесть утра, чтобы успеть на автобус.
Прошло шесть месяцев. Лиля родила мальчика и звонила из роддома. Ева поздравляла, понимая, что в ее жизни ничего не изменилось. Денег на карте почти не прибавилось и мужчины не было даже на горизонте.
Через две недели Лиля позвонила снова, и на этот раз голос у неё был счастливый, звенящий.
— Я лечу на море! — объявила она. — На десять дней. Руслан не может, у него командировка, но это ничего. Я одна отдохну. Представляешь, я больше года нигде не была, мне просто необходимо.
— А ребёнок? — спросила Ева.
— Что ребёнок? Руслан справится, он же отец. На время командировки его мама придёт помогать. Ты что, думаешь, я не могу уехать на десять дней?
— Я ничего не думаю, — сказала Ева. — Я просто спросила.
— Ты всегда так спрашиваешь, — сказала Лиля, и в её голосе появилась та лёгкая обида, которая у неё появлялась, когда кто-то пытался усомниться в её праве на беззаботную жизнь. — Как будто я что-то плохое делаю.
Ева ничего не ответила. Она положила трубку и подумала о том, что Лиля сейчас собирает чемодан, а Руслан в это время, наверное, сидит с ребёнком на руках.
Ева вдруг представила себе, как она приходит к Руслану и говорит что-то такое, от чего всё рушится. Эта мысль была такой гадкой, что она даже испугалась.
Но мысль не ушла. Она осталась, поселилась где-то под рёбрами и сидела там, пока Ева ходила на работу, пока стояла на остановке, пока считала деньги, и с каждым днём становилась всё отчётливее, всё настойчивее, и в конце концов Ева поняла, что не выдержит, если ничего не сделает.
Она пришла к Руслану в субботу, когда Лиля уже улетела. Руслан открыл дверь в футболке и домашних штанах, с ребёнком на руках, и посмотрел на неё удивлённо.
— Ева? Ты чего? Лиля же на море.
— Я знаю, — сглотнула Ева. — Я как раз поэтому и пришла. Мне нужно тебе кое-что сказать, и лучше, если ты сядешь.
Руслан сел. Мальчик на его руках заворочался, и он машинально покачал его, не сводя глаз с Евы. Она села напротив и почувствовала, как внутри всё сжалось, но отступать было уже некуда.
— Ты знаешь, что она тебе изменяет? — сказала Ева, и слова вышли такими гладкими, будто она репетировала их неделю. — Не всё время, но когда ты в командировках. У неё есть один человек. Она мне сама рассказывала, я не хотела верить, но она показывала переписку.
Руслан смотрел на неё и молчал. Лицо у него сделалось странным, будто он не понимал, о чём речь.
— И ещё, — продолжала Ева, и голос её стал тише, доверительнее, как у человека, который говорит правду и боится, что ему не поверят. — Она над тобой смеётся. Говорит, что ты нужен ей только для денег, что она бы никогда не связалась с тобой, если бы не твоя зарплата. Она так и говорит: «Руслан — мой спонсор, а не муж». Я не хотела тебе это говорить, но я больше не могу смотреть, как ты живёшь в неведении.
Руслан медленно встал, молча положил ребёнка в кроватку и ушёл в другую комнату. Оттуда послышался его голос и Ева поняла, что он звонит Лиле. Она слушала, как он говорит: «Немедленно возвращайся. Да, случилось. Нет, никаких объяснений по телефону. Прилетишь поговорим». Он вышел и сказал Еве: «Иди домой. Спасибо, что сказала».
Ева шла домой и чувствовала, как внутри у неё всё клокочет от какого-то странного, незнакомого торжества. Она представляла себе, как Лиля летит обратно, как она ничего не понимает, как она оправдывается, и ей казалось, что справедливость наконец восторжествовала. Вот теперь Лиля узнает, каково это — когда жизнь вдруг перестаёт быть безоблачной.
Через три дня Лиля пришла к ней сама. Она стояла на пороге загорелая, с глазами, которые горели теперь не от счастья, а от ярости. Ева впервые в жизни увидела её такой.
— Ты что наделала? — спросила Лиля, и голос у неё был чужой. — Ты что ему наговорила?
— Я не понимаю, о чём ты, — сказала Ева, и это было так жалко, так неубедительно, что она сама себе противна стала.
— Не понимаешь? — Лиля шагнула в квартиру, не разуваясь, и Ева не стала её останавливать. — Руслан мне всё передал. Ты сказала, что я ему изменяю. Ты сказала, что я смеюсь над ним, что он для меня только деньги. Ты это сказала?
— Я сказала, — начала Ева, и голос её сорвался, — я сказала, что слышала, как ты говорила что-то похожее. Может, он не так понял.
— Не так понял? — Лиля посмотрела на неё так, будто видела впервые. — Ты пришла к моему мужчине, пока меня не было, и наговорила ему про меня гадости, а теперь говоришь, что он не так понял? Ты вообще нормальная?
— А ты нормальная? — вдруг вырвалось у Евы, и она сама не ожидала, что скажет это. — Ты улетаешь на море, оставляешь ребёнка, живёшь на деньги отца, на деньги Руслана, на деньги его родителей, и думаешь, что так и должно быть? Ты хоть раз в жизни работала? Ты хоть раз стояла на морозе и ждала автобус? Ты знаешь, что такое, когда у тебя зрение падает и гинекология летит, а ты не можешь пойти к врачу, потому что нельзя пропустить работу?
— При чём тут это? Ты мне завидуешь, что ли?
— Я не завидую, — сказала Ева, и это была ложь, такая очевидная, что даже она сама её услышала. — Я просто устала смотреть, как беззаботно ты живёшь за чужой счет.
— Значит, ты мне завидовала всё это время, — медленно проговорила Лиля. — Ты приходила ко мне, слушала про мою жизнь, и всё это время считала, что я не заслужила то, что у меня есть. Ты поэтому это сделала? Ты хотела, чтобы я нуждалась?
— Я хотела, чтобы ты хоть раз почувствовала то же, что я чувствую каждый день.
Лиля молчала. Она стояла посреди комнаты, и Ева вдруг увидела, что она не такая уж и загорелая, и не такая уж и уверенная, и что в глазах у неё что-то такое, чего Ева раньше никогда не видела. Не обида и злость, а что-то похожее на разочарование, и это было хуже любых криков.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала Лиля наконец. — Мы с Русланом поговорили. Я ему всё объяснила. Мы помирились. Он даже не поверил тебе до конца, он просто испугался. Он же меня любит. Но мы теперь знаем, какая ты. Я думала, ты моя подруга.
— Лиля…
— Не надо, — сказала Лиля и подняла руку, будто останавливая её. — Я не хочу больше ничего слышать. Ты мне больше не подруга. И знаешь что? Я даже рада, что так вышло.
Она ушла, не попрощавшись. Ева стояла в прихожей и слушала, как закрывается дверь, и чувствовала противное сознание того, что она действительно сделала что-то непоправимое, и что теперь уже ничего не вернуть.
Прошло полгода.
Лиля не звонила, не писала, не появлялась. Ева сначала ждала, потом начала заходить в её соцсети каждый день.
А там было всё то же самое. Лиля выкладывала фотографии с моря, теперь уже с Русланом и ребёнком. Все вместе, счастливые, загорелые, на фоне белого песка и синей воды. Она выкладывала новые платья, новые сумки, рестораны. Она писала что-то про то, как важно быть честной с собой, и Ева читала это и чувствовала, как внутри у неё поднимается та же самая зависть, от которой она когда-то не смогла избавиться, только теперь к ней прибавилась горечь, злость, ощущение собственной неправоты, которое она гнала от себя изо всех сил.
Она по-прежнему работала. По-прежнему стояла на остановке, по-прежнему болела, по-прежнему копила. На карте у неё было уже двести восемьдесят тысяч, но радости это не приносило. Она смотрела на фотографии Лили и думала о том, что жизнь устроена несправедливо. Что одним всё, а другим ничего. Вот она, Ева, вкалывает, а Лиля нет, и всё равно у Лили всё хорошо, а у неё нет.
Иногда она представляла себе, как встретит Лилю где-нибудь на улице и скажет ей что-то такое…
Но встречи не случалось, и слова оставались несказанными. Ева продолжала листать фотографии, и чувствовала дикую зависть, и понимала, что это никогда не пройдёт.
