По воскресеньям ко мне съезжалась родня, и стол я накрывала как для строгой комиссии, а не для близких людей. Работа приучила к порядку: я страховой агент, целыми днями объясняю людям, что бывает, когда понадеешься на авось.
Вот и дома у меня всё по полочкам.
Сестра моя Наташа младше меня. Стройная, вытянутая, с рыжими кудрями до плеч, она вечно хрустит пальцами и вечно всем на свете довольна. Муж её Сергей, отставной пожарный, широкий, приземистый, с жёсткими седыми волосами, приходил в мой дом хозяином.
Я его, честно говоря, и не любила особо, но терпела. Родня, куда денешься.
Дочь моя Катя, тихая, округлая, с выгоревшими светлыми волосами, садилась всегда с краю и на дядю Серёжу смотрела с той осторожной улыбкой, с какой смотрят на чужую большую собаку.
Матушка моя учила меня: у каждого должна быть своя ложка, свой стакан, а чужим ртом в общую миску не лезут, будь ты хоть трижды родня. Не из брезгливости, говорила она, а из уважения к остальным.
Я это правило впитала с малолетства.
И вот очередное застолье.
Серёжа, не дожидаясь, пока я ему подам тарелку, сунул в кастрюлю свою ложку, зачерпнул, попробовал, причмокнул и полез второй раз.
— Я сейчас всем всё налью, — заметила я.
— Ой, да ладно тебе, — усмехнулся он. — Я только попробовать же, чего тут такого?
И снова его ложка нырнула в кастрюлю, повозила по дну, выловила большой кусок мяса.
У меня свело челюсти, но я промолчала.
Может, для кого-то это и правда пустяк. Только стол для меня не корыто, стол — это лицо дома, а тут в это лицо проходя лезут пальцами…
На очередное застолье снова собралась почти вся родня у меня. Я снова стояла у плиты полдня, снова радовалась гостям, снова верила, что человек, Серёжа то бишь, всё понял, как надо вести себя.
Но Серёжа сел, потянулся своей ложкой в общую салатницу, подцепил и отправил в рот, облизал и той же ложкой полез обратно за добавкой.
И главное, сделал это нарочно, глядя на меня, будто проверял мои нервы.
— Серёжа, ну мы же договаривались, — начала я.
Тут он развернулся по полной:
— Нет, ну вы поглядите на неё. У нас тут не кухня, а операционная. Скоро в халатах садиться будем и руки по локоть мыть, — он подмигнул мне. — Лена, ты как маленькая, честное слово. Микробы-то свои родные, домашние, ничего страшного не будет. Я люблю так есть. Так вкуснее.
И засмеялся, довольный собой. Наташа прыснула следом и махнула на меня рукой.
— Лен, ну правда, чего ты привязалась к Сергею. Из-за ложки салата целый спектакль устраиваешь. Мелочность какая, ей-богу. Ешь себе да радуйся, что все живы-здоровы.
Мелочность. Вот как это у них называется.
И ведь что обиднее всего. Я не про грязь думала, не про микробов, которыми он меня попрекал во всеуслышание. Я думала про то, как оно устроено между людьми.
Ты человеку от всей души, а он тебе через губу отвечает, да ещё и жену свою в свидетели берёт. Готовишь, стараешься, а тебя за твою же заботу выставят перед роднёй этаким мелочным человеком.
Я взяла салатницу и унесла её на тумбу, подальше от Серёжиной руки. Потом стала обходить стол и раскладывать салат по тарелкам сама, отдельной большой ложкой.
— У меня так теперь заведено, — пояснила я. — Кто хочет добавки, пусть говорит, я положу.
Серёжа смотрел на меня исподлобья, но салатницу с тумбы тянуть не пошёл.
Победа была маленькая, коротенькая, радости в ней было немного. Родня сидела как на иголках, Наташа преувеличенно бодро расхваливала салат, лишь бы замять неприятность.
Потом, когда мужчины ушли к телевизору, Катя осталась со мной на кухне. Помолчала, повертела в руках полотенце и вдруг выдала, глядя в раковину:
— Мам, я это… в положении. Пока никому не говори, ладно? Мне бы сейчас с едой поаккуратнее.
Я обняла её. Ничего не стала отвечать, только покрепче прижала дочь к себе.
А про себя решила: последний раз терплю хамство Серёжи.
А через месяц был мой день рождения.
И на праздник Серёжа пришёл с простудой на губе.
Стол я в тот день накрыла царский. Катя уже округлилась заметно, ходила осторожно, придерживая живот, и я вокруг неё хлопотала, как наседка.
Наготовила всего, поставила в середину, чтоб всем удобно было.
Серёжа явился шумный, красный с мороза, шмыгал носом, утирался кулаком. На верхней губе у него вздулась и подсохла корочкой простуда.
Катя глянула на него и тихонько подвинула свою тарелку поближе ко мне, будто под крыло.
Он плюхнулся на своё место, схватил свою ложку и полез прямо в салатницу. Зачерпнул, поднёс ко рту, обхватил губами с той подсохшей болячкой, пожевал, причмокнул. И снова полез.
Меня будто ошпарило изнутри. К горлу подкатила тошнота. Ладони стали влажными, я вытерла их и почувствовала, что не могу больше сидеть.
Наташа что-то щебетала про подарок, Серёжа гоготнул над своей же шуткой и потянулся ложкой к салатнице в третий раз.
Я встала.
Молча, без единого слова. Подошла, обеими руками взяла салатницу и унесла её с общего стола на тумбу.
За спиной никто не проронил ни звука.
Затем я достала из шкафа маленькую кастрюльку, в которой обычно грею молоко, положила туда всего: салат, жаркое, нарезку — и поставила прямо перед Серёжей.
— Вот, Серёжа. Твоя кастрюлька, твоя ложка. Наложила тебе отдельно, всё твоё, — я говорила негромко, — полагаю, к общему ты больше лезть не будешь?
За столом никто не проронил ни слова, только снег шуршал за окном.
Но длилось молчание недолго. Наташа вспыхнула, привстала.
— Лена, ты что творишь такое?! — возмутилась она. — Совсем стыд потеряла? Он же зять твой, он муж мой, он гость!
— Гость, — согласилась я, — как и все остальные. Или он у нас вип-персона?
— Не хами, — пробурчал Серёжа, глядя в свою кастрюльку.
Потом он поднял глаза на меня.
— Слушай, ты это… Я тебе что, мальчишка, что ли? Ты с чего это удумала меня одёргивать да уму-разуму учить?
— С того, что мама тебя, видимо, базовым вещам не научила, — отрезала я.
Но тут же пожалела, потому что получалось как на базаре.
Ведь как заведено в мире: если родители своевременно не объясняют человеку, что он не центр вселенной, за них это делает общество.
Серёжа какое-то время сверлил меня взглядом. Потом грузно поднялся и кивнул жене: пошли, мол.
Наташа тоже встала, и они пошли собираться.
Катя тихонько выдохнула.
Больше никто не ушёл. Праздник продолжался…
С того дня много воды утекло.
Катя родила девочку, крепкую, здоровенькую, и теперь я с удовольствием вожусь с внучкой.
Серёжа и Наташа стали редко заходить, сухо посидят час и засобираются.
Обиду он затаил крепкую, я это знаю.
А Наташа меня с того дня мелочной больше не называла.
Как-то встретились мы с ней на рынке, и она, глядя в сторону, тихо призналась, что я была права. Что самой ей давно было неловко, да мужа осадить духу не хватало.
Я снова стою по воскресеньям у плиты с утра, нарезаю, тушу, пробую и жду гостей.
Вот только иногда, качая внучку, я думаю: может, я зря тогда? Обошлась с родным человеком, как с приблудным псом, унизила его на глазах у всех…
Стоило ли оно того?
