Телефон зазвонил в ту секунду, когда Вера опускала ноги в горячую воду. Она два часа ждала этой ванны. Два часа после смены, после магазина, после ужина, который съел только кот, у нее от усталости напрочь исчез аппетит.
Мать звонила каждый вечер, как правило тогда, когда Вере хотелось только тишины. Совпадение? Вера давно перестала верить в совпадения.
– Верочка, ты чем занята?
– Ванну набрала, мам.
– Ну вот, опять ванна. Я тебе серьёзное хочу сказать, а ты ванна, ванна. Послушай. Тамара Ивановна говорит, что у неё племянник разведённый. Приличный мужчина, сорок семь лет, квартира своя.
Я должна тебя понимать…
– Мам, мне пятьдесят два.
– Ну и что? Тем более! Сколько можно одной жить? Ты должна меня понимать, я же о тебе забочусь.
Вера закрыла глаза. Вода остывала. Кот тёрся об её щиколотку, мокрую и горячую. И фраза эта, привычная, как обои в коридоре, снова повисла между ними: ты должна меня понимать.
Вера росла послушной. Альтернативы, в общем-то, ей никто не предлагал.
Мать, Людмила Сергеевна, овдовела рано. Вере тогда было одиннадцать. Отца она помнила плохо: запах бензина, большие ладони, голос откуда-то сверху. Он работал водителем на междугородних рейсах и разбился зимой, на трассе под Воронежем. Фура, гололёд, встречная полоса.
Мать не плакала. Она вообще не умела плакать на людях. Но ночами Вера слышала, как за стенкой скрипит кровать. Мать ворочалась, вставала, ходила на кухню. Утром появлялась с красными глазами и говорила что-то про аллергию.
С тех пор между ними установился негласный договор. Вера поняла его так: мы вдвоём, больше никого нет, и если ты уйдёшь, мне одной будет невмоготу.
Она не уходила.
В двадцать четыре Вера чуть не вышла замуж. Его звали Костя, он преподавал физику в техникуме и носил объемные свитера. Смешной, добрый, немного рассеянный. Он забывал выключать свет в ванной и всегда клал ключи не в тот карман.
Костя нравился всем, кроме Людмилы Сергеевны.
– Несерьёзный он, Верочка. Учитель. Это же не профессия, а недоразумение.
– Мам, он кандидатскую пишет.
– Ну и что? Отец твой, царствие небесное, руками работал. А этот? Свитер на нём, как на вешалке висит.
Вера молчала. Она умела молчать профессионально. Но Костя не умел. Он пришёл однажды к Людмиле Сергеевне, принёс торт и сказал, что хочет жениться. Мать посмотрела на торт, потом на Костю, потом на дочь.
– Верочка, выйди. Мне нужно поговорить с молодым человеком.
Вера вышла. Стояла в подъезде двадцать минут. Когда Костя появился, у него было лицо человека, которому объяснили что-то очень простое и очень жестокое.
– Она сказала, что у неё больное сердце,– произнёс он тихо.– Что если ты уедешь, она не переживёт.
– У неё нормальное сердце, Костя.
– Я знаю. Но ты ведь не уедешь?
Она не уехала. Костя ждал полгода, потом перестал звонить. Через год Вера узнала, что он женился на лаборантке с кафедры химии. У них родились двойняшки.
А у Людмилы Сергеевны сердце, к слову, оказалось железным. Она ни разу не лежала в больнице за все эти годы.
Годы шли, и Вера научилась находить радость в мелочах. Работа в библиотеке сменилась работой в книжном магазине, потом в издательстве, корректором. Буквы не предавали. Запятые стояли там, где положено. С ними было спокойно.
Она все же завела свою собственную квартиру и кота. Рыжего, наглого, с порванным ухом. Назвала его Философ, потому что он умел смотреть так, будто знает о жизни больше, чем говорит.
Мать звонила каждый день. Иногда дважды.
Разговоры были похожи друг на друга, как вагоны электрички: ты должна приехать в субботу, ты должна позвонить Тамаре Ивановне, ты должна поменять шторы, я видела в магазине прекрасные шторы, бежевые, почему ты не хочешь бежевые? И всегда, всегда, на любое возражение: ты должна меня понимать.
Вера понимала. Тридцать лет понимала.
Обычный будний день не предвещал большого семейного взрыва. Ничего особенного: март, серое небо, мокрый снег. Вера вернулась с работы, разогрела суп, покормила Философа. И вдруг почувствовала, что устала.
И тогда позвонила мать.
– Верочка, я тут подумала. Ты в отпуск когда? Надо бы на дачу съездить, крышу посмотреть. И забор покосился, соседи говорят.
– Мам, у меня отпуск в июне.
– В июне поздно! Там всё сгниёт к июню. Ты должна меня понимать, я одна не справлюсь.
Вера сидела и смотрела на Философа. Кот смотрел на неё. Суп остывал.
– Мам,– сказала Вера и сама удивилась своему голосу.– А ты меня когда-нибудь пыталась понять?
Тишина. Такая тишина бывает, когда поезд резко останавливается и все пассажиры на секунду будто зависают в воздухе.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что мне пятьдесят два года. У меня нет мужа, нет детей, нет дачи. У меня есть кот и корректура. И каждый вечер ты звонишь и говоришь, что я должна. А ты знаешь, мам, чего хочу я? Ты никогда не спрашивала.
Людмила Сергеевна не разговаривала с дочерью четыре дня. Для неё это был рекорд.
Обычно она выдерживала сутки, максимум двое, а потом звонила с фразой: «Ну что, успокоилась?»
Но тут молчала четыре дня.
Вера тоже не звонила. На третий день молчания Вера приготовила себе ужин: курица с лимоном и розмарином, рецепт из журнала, который бесхозно лежал на тумбочке с незапамятных времен.
Курица получилась суховатой. Но Вера съела всё. Философ сидел на подоконнике и щурился.
– Ну что смотришь? Нормально всё.
Кот моргнул. Медленно и снисходительно.
Мать все же позвонила.
– Вера, мне плохо.
Голос был ровный.
– Что случилось?
– Давление поднялось. Голова болит. Приедешь?
Раньше Вера бросила бы всё и поехала. Через весь город. Она знала этот маршрут наизусть, могла пройти его с закрытыми глазами.
Но сейчас она спросила:
– Ты таблетку выпила?
– Какую таблетку?
– Капотен. Под язык. Он в верхнем ящике, слева.
Пауза.
– Выпила.
– Ляг. Если через час не станет лучше, звони в скорую. Или звони мне, я вызову.
– Ты не приедешь?
– Мам, сейчас десять вечера. Я приеду завтра утром. До работы заеду.
Людмила Сергеевна помолчала. Вера ждала. Обычно сейчас должна была прозвучать фраза: «Тебе мать не нужна». Но мать сказала другое.
– Ладно. Завтра так завтра.
И повесила трубку.
Вера приехала утром. Мать сидела на кухне, пила чай с лимоном. Выглядела нормально. Может, чуть бледнее обычного, но спина прямая, и волосы собраны в привычный пучок.
– Садись. Чайник горячий.
Вера села.
– Я вчера думала,– сказала мать, не глядя на Веру.– Всю ночь думала. Ты, может, и права. Насчёт того, что не спрашивала.
Вера поставила чашку.
– Я ведь, когда отец ушел, решила: буду сильной. Не буду плакать, не буду просить. Буду всё сама. И тебя так воспитывала. Только перепутала: тебя надо было вырастить сильной. А я вырастила тебя покладистой.
Вера не нашлась что ответить. Мать и не ждала ответа.
После того утра ничего не изменилось кардинально. Мать по-прежнему звонила. По-прежнему советовала шторы и знакомила с племянниками Тамары Ивановны.
Но Вера научилась говорить: нет, мам, сегодня не получится. И мать, поворчав, соглашалась.
Философ к переменам отнёсся равнодушно. Но когда Вера по вечерам читала, он приходил и ложился рядом. Не на колени. Просто рядом.
Какое чуткое животное.
