Сергей положил на кухонный стол сложенную вчетверо распечатку и придавил её солонкой.
— Билеты я взял. На завтра, поезд в семь двадцать утра. Обратно в понедельник вечером.
Люда домывала сковородку и обернулась с ней в руках, с пеной по локоть.
— Какие билеты?
— К маме. У неё семьдесят пять. Ты что, забыла?
Она не забыла. Про юбилей Зинаиды Петровны в семье говорили с апреля, свекровь звонила через выходные и каждый раз уточняла, кто приедет, во сколько и что привезёт. Люда не забыла. Просто она на этот юбилей не собиралась.
— Я тебе в августе сказала, что не поеду.
— Ты сказала, что не хочешь ехать. Это разные вещи, — Сергей открыл холодильник, постоял, закрыл. — Люд, ей семьдесят пять. Она полгода к этому идёт. Наталья с Витькой едут, Кристинка едет, соседи придут. Что я ей скажу — жена не в настроении?
— Скажешь, что у меня колено.
— С коленом можно и в поезде посидеть три часа.
Он сказал это спокойно, между делом, как говорят про погоду. Люда поставила сковородку на решётку и вытерла руки о полотенце, потом ещё раз вытерла, хотя они уже были сухие.
Завтра она собиралась сказать ему совсем другое. Она это готовила три недели. Даже слова подобрала, короткие, чтобы не сбиться: «Серёж, я уезжаю. Квартиру я сняла. Детей несовершеннолетних у нас нет, так что разводят через загс, если ты согласен. Не согласен — подам к мировому».
— Билеты возвратные?
— Куда возвратные, я невозвратные брал, они дешевле, — сказал Сергей. — Тысяча триста за двоих в один конец. Ты что, реально не поедешь?
— Я реально не поеду.
— А причина?
Она молчала. Он подождал, потом сел на табуретку, откинулся к стене и посмотрел на неё снизу вверх — так он смотрел всегда, когда собирался объяснять очевидное.
— Из-за денег, что ли, до сих пор?
— Из-за денег, — сказала Люда.
— Люд, ну сколько можно. Я же не в казино их отнёс.
Деньги лежали в конверте, в шкафу, под стопкой пододеяльников. Триста десять тысяч, собранных за четыре года — по пять, по семь, иногда по три, когда месяц был тяжёлый. Люда специально держала наличными: с карты уходило само собой, незаметно, то плитка, то сапоги Артёму, то шины. А бумажки в конверте руки не поднимались тронуть.
Она работала в расчётном отделе управляющей компании двадцать второй год, знала наизусть все квитанции города и почти все жалобы, и все четыре года откладывала с зарплаты на колено. Артроз ей поставили в сорок семь. Квоту предложили ждать — сказали, год-полтора, а по факту у соседки Верки вышло два с лишним. Люда решила, что подождёт ещё немного и сделает платно.
В феврале она открыла шкаф, чтобы пересчитать перед записью в клинику. Конверт был на месте. В конверте было четыре тысячи и бумажка от степлера.
— Ты у Наташки спроси, — сказал тогда Сергей, даже не отвернувшись от телевизора. — Ей горело. У неё точка горела.
— Какая точка?
— Ну по маникюру. Она помещение снимала, ей срочно надо было оборудование выкупить, иначе теряла место.
— Серёж. Это были деньги на операцию.
— Ну ты же не при смерти, — сказал он. — Походишь ещё. А Наташке горело.
Он обещал вернуть к маю. Потом к июлю. Потом сказал, что у Наташки не пошло, точка закрылась, но она отдаст, когда устроится, и вообще это семья, а не банк, и незачем считать копейки внутри семьи. Летом Люда перестала спрашивать. Не потому что простила, а потому что поняла: спрашивать бессмысленно, ответ всегда будет один и тот же, и произносить его будут терпеливым голосом, как будто это она чего-то не понимает.
В сентябре она сняла однушку на Гагарина, четырнадцать. Двадцать одна тысяча вместе с коммуналкой, пятый этаж без лифта, что для её колена было не подарком, зато две остановки от работы. Хозяйка Ольга взяла залог и сказала, что ключи отдаст первого.
Сын знал. Артём жил в Москве четвёртый год, снимал с девушкой в Люберцах, и когда Люда ему всё рассказала по телефону, он молчал секунд десять, а потом спросил только:
— Мам, а хватит денег-то?
— Хватит.
— А колено?
— Колено подождёт ещё год. Не в первый раз.
Он сказал, что приедет помогать с переездом, и что если отец начнёт звонить и жаловаться, он трубку возьмёт, но разговаривать не будет.
Теперь на кухонном столе под солонкой лежала распечатка с поездом в семь двадцать.
— Люд, — сказал Сергей. — Ты матери-то что сделать хочешь? Она про тебя вчера полчаса говорила, пироги твои вспоминала. Я ей сказал, что мы вдвоём будем.
— Ты ей сказал.
— Ну а как я ей скажу иначе?
— Ты мог сначала со мной.
— Я знал, что ты откажешься, — просто ответил он.
Вот это было обиднее всего. Не билеты и даже не конверт. А то, что он всё просчитал заранее и оказался прав.
В вагоне было душно, окно не открывалось, а мужчина через проход всю дорогу разговаривал по громкой связи с кем-то по имени Санёк. Сергей задремал ещё до Отрожки. На коленях у него лежал пакет с подарком — Люда сама выбирала: плед, тапочки с закрытой пяткой и тонометр, потому что старый у свекрови показывал что попало.
— Ты вот что, — сказал он, когда проснулся и они уже подъезжали. — Ты при матери не начинай.
— Что не начинать?
— Ничего не начинай. Про деньги в том числе. Наташка там будет, ты знаешь, чем это кончится.
— Я вообще молчать буду, — сказала Люда.
— Ну и правильно. Два дня, Люд. Два дня, и я тебя больше ни о чём не попрошу.
Она хотела ответить, что он и так никогда её ни о чём не просил, он всегда ставил в известность, но промолчала, потому что мужчина через проход как раз объяснял Саньку, где стоит его прицеп.
Двор у Зинаиды Петровны не менялся лет двадцать: те же две скамейки, тот же куст сирени, вытоптанная дорожка от подъезда наискосок, потому что все ходили через газон. Свекровь встретила их на площадке, в фартуке поверх нового платья.
— Ой, приехали! — она обняла сына, потом Люду, коротко и крепко, как обнимают за плечи, чтобы отодвинуть и рассмотреть. — Людк, ты чего худая такая?
— Нормальная я.
— Худая. Ты болеешь?
— Не болею.
— Серёж, ты её кормишь вообще? — Зинаида Петровна уже шла на кухню и говорила через плечо. — Заходите, разувайтесь, тапки в коробке. У меня холодец с ночи, я в шесть встала. Наташка обещала быть к двенадцати, а сейчас сколько?
— Одиннадцать, — сказал Сергей.
— Значит, будет в час.
Квартира пахла так, как пахнут все такие квартиры в день перед торжеством, — варёным мясом, уксусом и почему-то валерьянкой. В зале стоял раздвинутый стол: сначала простыни, чтобы посуда не гремела, сверху скатерть. Сервант, хрусталь, ковёр на стене. На серванте — фотографии в рамках: свадебная, где Сергей худой и с усами, и Артём в третьем классе, с бантом на воротнике.
— Людк, иди сюда, посмотришь салат, — позвала свекровь. — Я оливье с курицей делаю, потому что колбаса нынче дороже мяса.
Люда пошла смотреть салат.
— Ты картошку кубиком или как?
— Кубиком.
— А я мельче люблю. Ну ладно, режь как привыкла, — Зинаида Петровна вздохнула так, что было понятно: ладно она сказала не всерьёз. — У тебя окна дома мытые?
— Мытые.
— Осенью надо обязательно мыть, иначе зимой не отскребёшь. Я свои в сентябре мыла, с табуретки, Валька внизу держала.
— Вам семьдесят пять, вам нельзя с табуретки.
— А кому мне их мыть? Серёже? Он у меня один раз за десять лет карниз повесил, и то криво.
Она сказала это с гордостью. Люда резала морковку и думала, что через двое суток сядет в обратный поезд, а через четыре дня заберёт ключи на Гагарина. И что морковку в этой кухне она режет последний раз.
Наталья приехала в половине второго, с мужем Виктором и с дочерью Кристиной. Привезла торт в коробке и коробку конфет.
— Мамуль, с юбилеем заранее, я сегодня официально не поздравляю, официально завтра! — Наталья говорила громко и целовала всех подряд. — Люд, привет, ой, ты худая какая. Серёж, ты её не кормишь?
— Все сговорились сегодня, — сказал Сергей.
Кристина сняла кроссовки, поздоровалась и села на подоконник с телефоном. Ей было семнадцать.
— Ночевать к Вальке пойдём, — сразу распорядилась свекровь. — Она одна живёт, у неё две комнаты пустые. Вас трое, я звонила уже.
— Мам, ну мы бы и тут…
— Тут вы на головах друг у друга сидеть будете.
В коридоре Наталья придержала Люду локтем, вроде бы по-дружески.
— Люд. Ты чего такая?
— Какая?
— Ну молчишь всё.
— Устала с дороги.
— А, ну да, поезда эти, — Наталья быстро отвела глаза. — Люд, я отдам. Ты не думай. Я в декабре выйду на нормальный график, и с первой же…
— Наташ, не надо сейчас.
— Ну вот и я говорю, не надо сейчас. Мамин юбилей всё-таки.
Обе сказали одно и то же и обе имели в виду разное.
За столом сидели ввосьмером: свекровь, Сергей с Людой, Наталья с Виктором, Кристина, соседка Валентина Ивановна и её брат Николай, приехавший из деревни с трёхлитровой банкой солёных огурцов.
Первый тост говорил Виктор — он всегда говорил первый, потому что зять. Говорил про здоровье. Второй говорила Наталья, про то, что мама у них железная, и про то, что она сама только сейчас поняла, как это тяжело — поднимать двоих.
Потом встала Зинаида Петровна.
— Я, — сказала она и поправила скатерть возле своей тарелки, — я скажу коротко.
— Мам, ну сиди, — сказал Сергей.
— Я стоя скажу. Мне семьдесят пять, я имею право.
Все затихли. Валентина Ивановна отложила вилку.
— Я вот на вас смотрю и думаю: вы сейчас как живёте? Чуть что не так — сразу врозь. У Валькиной племянницы двое детей, и она развелась, потому что он, видите ли, ей не помогает. А мне кто помогал? — Зинаида Петровна обвела стол глазами. — Я с Колей сорок один год прожила. Из них лет двадцать пять — вы все знаете как. Он пил, он гулял, у него на Первомайской баба была, весь дом знал, одна я вроде как не знала. Я маленькая была, что ли? Я знала.
— Мам, — сказал Сергей тише.
— Не перебивай. Я к чему. Я тогда собрала чемодан. Один раз, в семьдесят восьмом, Серёжке четыре было. Дошла до автобуса и вернулась. И правильно сделала. Потому что он к пятидесяти перебесился, и мы с ним потом ещё лет пятнадцать нормально прожили. Он мне и погреб выкопал, и в больницу возил, и умирал у меня на руках. А если б я тогда уехала — что бы у меня было? Ничего бы у меня не было.
Она подняла рюмку.
— Терпение. Вот и весь секрет. Женщина должна перетерпеть. Мужики — они как дети, они переболеют и вернутся. А кто хлопнул дверью, тот один и остался. Держитесь друг за друга. За семью.
Все встали. Люда встала тоже, потому что не встать было нельзя, и чокнулась со всеми, и с Натальей, и с Сергеем последней. Он посмотрел на неё поверх рюмки — коротко, без выражения, просто проверил, что она стоит.
— Хорошо сказала, Зина, — сказала Валентина Ивановна. — Вот ей-богу, хорошо. Сейчас же чуть что — заявление и на выход.
— И самое главное, — добавила Наталья, накладывая себе холодец, — потом же локти кусают. У меня знакомая развелась, а он через год женился, а она сидит.
— Люд, ты чего не ешь? — спросила свекровь.
— Ем.
— У тебя тарелка пустая.
— Она худеет, — сказал Сергей.
Люда положила себе картошки и стала есть, глядя в тарелку. Через два места от неё Николай рассказывал Виктору, что огурцы в этом году не удались, потому что июль был мокрый, и что в следующий раз он посадит другой сорт, а этот больше сажать не будет никогда.
Ближе к пяти Наталья вспомнила про фотографа.
— Мам, я же обещала! Я договорилась с Лёшкой, Валентины Ивановны сын, он с камерой, он через полчаса придёт. Общее фото сделаем, у нас же общего нет с… с каких пор?
— С поминок отца, — сказала Кристина, не поднимая головы от телефона.
— Крис!
— А что, было же.
Через сорок минут пришёл Лёшка, парень лет двадцати пяти, с большим фотоаппаратом и складным светом. Мебель отодвинули, диван поставили посередине, свекровь усадили в центр.
— Так, старшее поколение садится, младшее стоит, — распоряжалась Наталья. — Мам, спину прямо. Витя, живот убери.
— Куда я его уберу.
— Никого не убирайте, всё нормально, — сказал Лёшка.
— Люд, ты чего в углу? Иди сюда, к Серёже.
Люда подошла и встала рядом с мужем.
— Поближе, — сказала свекровь, оборачиваясь. — Людк, ты как чужая стоишь. Серёж, обними её.
Сергей положил руку ей на плечо. Рука была тяжёлая и тёплая и лежала так, как лежала последние двадцать восемь лет — уверенно, по-хозяйски, ничего не спрашивая. У Люды занемела вся правая половина.
— Улыбочку!
— Мам, глаза открой на счёт три.
— Я открыла.
— Ты закрыла.
Щёлкнуло раз десять. Лёшка показывал экранчик, все столпились, Наталья говорила, что получилась ужасно и надо переснять, Виктор говорил, что нормально, свекровь искала очки.
— Вот эта хорошая, — сказала Зинаида Петровна. — Вот эту распечатаем и в рамку. И на стену, рядом со свадебной.
— Мам, там места нет.
— Значит, Артёмкину школьную сниму. Он всё равно уже здоровый лоб.
Люда вышла на кухню и попила воды из-под крана, хотя всю жизнь пила только кипячёную.
Вечером, когда взрослые сели пить чай по третьему кругу, она вышла в подъезд и спустилась на площадку между этажами, где было открыто окно. Кристина стояла там же и явно не ждала, что кто-то придёт.
— Ой. Тёть Люд.
— Ты куришь, что ли?
— Не. Дышу.
Они постояли молча. Внизу во дворе кто-то заводил машину, глушил и заводил снова.
— Тёть Люд, — сказала Кристина. — Можно спросить?
— Спроси.
— А вы разводитесь?
Люда молчала дольше, чем нужно. Она знала, что молчит слишком долго, и всё равно ничего не могла с этим сделать.
— Почему ты так решила?
— Ну… — Кристина пожала плечами. — У вас кольца нет. Оно у вас было в мае, когда мы приезжали, я помню, вы тесто месили, я смотрела. И вы весь день на дядю Серёжу не смотрите. Прям вообще. Даже когда он говорит.
— Наблюдательная.
— Я не сплетничать. Я просто спросила.
Люда посмотрела в окно. Кольцо она сняла в конце августа, потому что палец опух в жару, а обратно надевать не стала.
— Кристин.
— Не скажу никому, — быстро сказала племянница. — Честно. Мне вообще всё равно, я летом в Воронеж поступать поеду, мама сказала, что я у вас жить буду. Ну то есть у дяди Серёжи. Ну… я поняла, короче.
— Ты у нас жить будешь? — переспросила Люда.
— Ну она так сказала. Что вы не против.
Люду никто не спрашивал. Она стояла и считала, сколько ещё людей знают про её жизнь то, чего не знает она.
— Тёть Люд, вы только не подумайте, я сама не хочу. У меня подруга комнату снимает, я с ней хочу.
— Правильно хочешь, — сказала Люда. — Снимай с подругой.
В воскресенье с утра доедали. Люда с Кристиной перемывали посуду в два захода, потому что вся сразу в раковину не влезала. Свекровь сидела на табуретке и руководила.
— Людк, ты хрусталь не тряпкой, ты его отдельно.
— Я отдельно.
— И не в горячей, он мутнеет.
Наталья с Виктором собирались уезжать после обеда, у Виктора была смена в понедельник. Сергей ушёл в гараж — у матери там второй месяц не горел свет, и Николай вызвался помочь.
— Людк, ты вчерашние карточки скинь мне, — сказала свекровь. — Ты же фотографировала, я видела.
— Скину. Вам куда, в телеграм?
— Куда хочешь, мне Валька настраивала. Дай сюда телефон, я сама сначала посмотрю, какие мне нравятся.
Люда была по локоть в мыле. Она вытерла правую руку, взяла телефон с подоконника и отдала.
— Вот, тут альбом, листайте вбок.
Зинаида Петровна надела очки и стала листать, комментируя каждую:
— Тут я старая. Тут Наташка с закрытым ртом, редкий кадр. О, а тут хорошо, тут стол весь видно…
Телефон коротко дзинькнул. Наверху экрана выехало сообщение и повисло секунд пять.
Артём: Мам, ты первого во сколько за ключами? Я к девяти подъеду, машину у Кольки взял. Гагарина 14, подъезд со двора
Свекровь дочитала до конца — она читала медленно, шевеля губами, так что успела. Потом посмотрела поверх очков.
— Людк.
— Что?
— Что за Гагарина, четырнадцать?
Люда стояла спиной, руками в раковине. Вода шумела. Она закрыла кран, и стало очень тихо.
— Это по работе.
— Тебе сын пишет, что машину взял и в девять подъедет. Какая работа в воскресенье, — свекровь положила телефон на стол экраном вниз, аккуратно, как кладут горячее. — Людк. Ты квартиру сняла?
Из коридора вышла Наталья с пустой салатницей.
— Кто квартиру снял?
— Никто, — сказала Люда.
— Ты снимаешь квартиру, — сказала Зинаида Петровна, и это уже не был вопрос.
Пришёл Сергей — вернулся из гаража, вымыл руки под краном, стряхнул.
— Мам, у тебя там автомат выбивает, надо…
— Серёж, — перебила свекровь. — Ты знаешь, что твоя жена квартиру сняла?
Он остановился с мокрыми руками. Люда смотрела на него и видела, как он за две секунды перебрал варианты и выбрал.
— Какую квартиру, — сказал он. — Мам, ты чего.
— На Гагарина. Артёмка пишет.
— Это Артёмкина, наверное. Он же собирался из Москвы возвращаться.
— Артём никуда не собирался, — сказала Люда.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как в зале Виктор переключает каналы.
— Люда, — сказал Сергей ровно. — Мы это дома обсудим.
— Мы это два месяца дома обсуждали. Ты каждый раз уходил в комнату.
— При матери не начинай.
— Я и не начинала, — сказала Люда. — Я собиралась сказать тебе в субботу. А ты в пятницу принёс билеты.
Наталья поставила салатницу на стол и села.
— Людка. Ты из-за денег, что ли?
— Наташ, — сказала свекровь. — Помолчи.
— А что я? Я же говорю, я отдам…
— Помолчи, — повторила Зинаида Петровна громче.
Сергей взял со стула куртку, вынес в коридор, повесил, вернулся, и всё это заняло очень много времени.
— Ну хорошо, — сказал он. — Ну сняла. Поживёт отдельно, успокоится и вернётся. Мам, ты не переживай, это всё…
— Я не вернусь, — сказала Люда.
— Ты сейчас на эмоциях.
— Я на эмоциях с февраля. Сейчас я уже не на эмоциях.
Наталья с Виктором уехали в четыре, увезли Кристину. Прощались коротко, Наталья обняла Люду и сказала: «Ты подумай, а», — как будто Люда не думала. Сергей ушёл к Валентине Ивановне «на полчаса», вернулся в двенадцатом часу и лёг в зале на диване, не сказав ни слова. Люде постелили там же, на раскладушке у серванта.
Она не спала. Часа в два вышла на кухню попить воды и увидела, что там горит свет и свекровь сидит за столом, в халате, перед остывшим чаем.
— Садись, — сказала Зинаида Петровна.
Люда села.
— Я знала.
— Что знали?
— Про деньги знала. Наташка мне сказала ещё в прошлом году, в ноябре. Пришла и говорит: мам, я у Серёжки триста взяла, а он, оказывается, у Людки из заначки. И заплакала. Она когда чувствует, что попалась, всегда плачет, с трёх лет.
Люда сидела и смотрела на клеёнку. На клеёнке были нарисованы лимоны.
— И вы молчали.
— Молчала.
— Почему?
Зинаида Петровна долго не отвечала. Потом придвинула к себе чашку, посмотрела в неё и отодвинула обратно.
— Потому что если сказать, надо что-то делать. А что я сделаю? С Наташки не вытрясешь, у неё кредит на кредите. С Серёжки тем более — он мой, я его не выброшу. Значит, кто остаётся? Ты. Тебе бы я и сказала: потерпи, Людк. Отдадут когда-нибудь.
— Вы и сказали. Вчера. За столом.
— Вчера я про себя говорила.
— Вы про меня говорили, — сказала Люда. — Все за столом на меня смотрели.
Свекровь сняла очки, которые почему-то были на ней и ночью, и положила на клеёнку.
— Может, и про тебя, — сказала она. — Я, Людк, всю жизнь глаза закрывала. Сначала на Колю, потом на Наташку, потом на Серёжу. Так проще. Закроешь — и вроде ничего нет. А открываешь — оказывается, оно всё это время было и никуда не делось.
— Зинаида Петровна…
— Ты мне колено покажи.
— Что?
— Колено, говорю, покажи. Правое?
Люда подтянула халат. Колено было толще левого, и это было видно даже при кухонной лампочке.
Свекровь посмотрела и ничего не сказала.
— Он на нём поехал, — сказала она потом. — На твоём колене. Понимаешь, о чём я? Он ведь не украл. Он взял. Он всю жизнь берёт, потому что ему всю жизнь давали. Сначала я, потом ты.
— Я не давала.
— Ты не запрещала. Это одно и то же, если двадцать восемь лет.
Люда почувствовала, что сейчас заплачет, и разозлилась на себя, потому что ревела последний раз в феврале, у шкафа с пододеяльниками, и решила, что больше не будет.
— И что вы мне теперь скажете? Что терпение?
— Нет, — сказала Зинаида Петровна. — Терпение я тебе вчера сказала. При людях. А сейчас без людей.
Она встала, подошла к серванту, покопалась и вернулась с конвертом. Положила на стол, придавила ладонью.
— Тут сто двадцать. Мои, похоронные. Мне их раньше времени всё равно не надо, а надо будет — Валька займёт.
— Я не возьму.
— Возьмёшь.
— Не возьму, — сказала Люда. — Зинаида Петровна, вы поймите. Если я возьму, я потом всю жизнь буду вам должна. И вы будете звонить и спрашивать, как я, а я буду отвечать, что хорошо. А я не хочу больше отвечать, что хорошо.
Свекровь постояла с рукой на конверте. Потом убрала руку.
— Гордая, — сказала она без осуждения. — Ну ладно.
— Я не гордая. Я устала.
— Это и есть гордая, только словами помягче. — Она села обратно и опять взялась за холодный чай. — А с деньгами что? В суд пойдёшь?
— Не пойду. Мне юрист наш объяснял: они общие. Я четыре года откладывала с зарплаты, а зарплата в браке — совместная. Так что формально он свои взял.
— Ишь ты. Значит, всё по закону.
— Всё по закону, — сказала Люда.
— Я с Наташки вытрясу, — сказала свекровь. — Не сразу. По десять тысяч в месяц, но вытрясу. Скажу так: или ты Людке отдаёшь, или я тебе больше не мать. Она испугается, она у меня трусиха.
— Она не отдаст.
— Может, и не отдаст, — согласилась Зинаида Петровна. — Но я скажу.
Они посидели ещё немного. В зале скрипнул диван — Сергей повернулся.
— Ты только не думай, что я на твою сторону встала, — сказала свекровь, не глядя. — Я на его стороне. Он мой сын, я его до конца тащить буду, хоть какой. Я просто говорю, что ты права. Это разные вещи, Людк.
— Я знаю, — сказала Люда.
Утром она собрала сумку. Сумка была маленькая, потому что ехали на два дня.
Сергей стоял в коридоре и застёгивал куртку.
— Поезд в семь вечера, — сказал он. — Днём на рынок сходим, мать просила семечек для птиц.
— Я на дневном поеду.
— Билет невозвратный.
— Знаю. Я новый купила, на одиннадцать сорок. Шестьсот девяносто рублей, сидячий.
Он замер с молнией в руке.
— Люд.
— Серёж, я тебе сейчас по делу скажу, и давай без этого. — Она достала из кармана сложенный листок, где ночью всё записала, чтобы не забыть. — Таблетки от давления в верхнем ящике на кухне, слева. Там две упаковки, вторая начатая. Кончатся — рецепт у терапевта, скажешь в регистратуре, что на постоянку.
— Ты серьёзно сейчас?
— Показания счётчиков до двадцать пятого, через приложение. Я тебе показывала, кнопка внизу. Не передашь — три месяца посчитают по среднему, а дальше по нормативу, а норматив у нас почти вдвое дороже. Я это каждый день людям объясняю, уж поверь.
— Люда.
— Ключи от гаража на гвоздике в кладовке, я их туда в мае повесила. Кота забираю, у него корм гипоаллергенный, ты ему всё равно подешевле брал, я видела.
— Кота-то куда, ты в чужую квартиру.
— Хозяйка разрешила. Я спрашивала.
Сергей смотрел на неё и застёгивал куртку заново, потому что застегнул криво.
— Ты вернёшься, — сказал он. — Через месяц вернёшься. Одна не потянешь, у тебя нога.
— Может, и не потяну.
— Вот и я говорю.
— Может, и вернусь, — сказала Люда. — Только ты на это не рассчитывай, Серёж. Ты последние двадцать лет всё время на это рассчитывал, и вот мы стоим тут. И ещё. Госпошлина теперь пять тысяч с каждого. Свою я заплачу сама.
Свекровь вышла из комнаты в кофте поверх халата, с пакетом, в котором лежали пирожки, завёрнутые в фольгу.
— На дорогу, — сказала она и сунула Люде. — С капустой. Ты их не в сумку, а сверху, а то помнутся.
— Спасибо.
— Позвонишь, как доедешь.
— Позвоню.
— Мам, — сказал Сергей. — Ты вообще на чьей стороне?
Зинаида Петровна поправила пакет у Люды в руках.
— Я на кухню, — сказала она. — У меня посуда со вчера стоит.
На вокзале было пусто, потому что понедельник. Люда села у окна, поставила сумку рядом, а пирожки положила сверху, как велели. Поезд тронулся в одиннадцать сорок две.
Телефон завибрировал минут через двадцать. «Сергей».
Она смотрела на экран четыре гудка, потом взяла.
— Ты в поезде?
— В поезде.
— Ты пирожки съешь, а то к вечеру засохнут, — сказал он.
— Съем.
Он помолчал.
— Счётчики до двадцать пятого, я записал, — сказал Сергей. — А что за приложение-то?
— Оно на втором экране, зелёное. Я вечером напишу, как зайти.
— Ну напиши, — сказал он.
За окном пошли пустые убранные поля, потом полоса лесопосадки, потом опять поля. Люда положила телефон экраном вниз на пакет с пирожками и сидела так до самой Графской.
