— Галина Андреевна, вы только не пугайтесь. Нам до какого числа съезжать?
Галина Андреевна отложила ручку. На экране висел сведённый квартальный отчёт, и она боялась на него дышать.
— Лена, куда съезжать?
В трубке помолчали.
— Ваш сын в субботу приезжал. Игорь. Сказал, что вы квартиру освобождаете, они с женой въезжают. Сказал — до тридцать первого марта. Мы уже задаток внесли за другую, там хозяйка торопит… Я думала, вы в курсе.
— Я в курсе, — сказала Галина Андреевна. — Лен, ты пока ничего не подписывай. Я вечером перезвоню.
Она положила телефон экраном вниз, посмотрела на отчёт, и цифры разбежались.
Сын приехал в семь. С тортом. Он всегда приезжал с тортом, когда что-то уже сделал.
— Ма-ам, ну ты чего в темноте сидишь. — Игорь щёлкнул выключателем, поставил коробку на стол. — Крис в машине, Мирку из кресла вытаскивает, сейчас поднимутся.
— Ты был на Кирова?
— Ну был. — Он открыл холодильник, налил себе компот. — Слушай, там нормальные люди, съедут без скандала. Я им ещё за полмесяца скидку сделал.
— С моих денег.
— Ну мам. — Он сел, вытянул ноги. — Ты посчитай сама. Мы за съём отдаём двадцать пять тысяч. Каждый месяц — в чужой карман. А своя квартира стоит, и в ней посторонние борщ варят.
— Меня никто не спросил.
— Так я спрашиваю.
— Ты не спрашиваешь. Ты сообщаешь.
Вошла Кристина — в белых кроссовках, с Мирой на бедре, — и сразу, будто стояла за дверью и слушала:
— Галина Андреевна, не делайте из мухи слона. Что вам стоит? Вы эти копейки всё равно то на лекарства, то на банки-склянки. А у нас ребёнок. Мире через два года в школу, ей нужна комната, а не угол за шкафом.
— Я говорю «нет», — сказала Галина Андреевна.
Она сказала это отчётливо. Не крикнула, не заплакала.
— Мам, мы уже всё решили, — Игорь отрезал себе кусок. — Крис, тебе с розочкой?
Вот так. Она сказала «нет», а на столе продолжали резать торт.
Ночью она не спала. Лежала и считала — привычка, двадцать шесть лет в бухгалтерии.
Свадьбу шесть лет назад. «Мам, дай двести пятьдесят, через полгода отдадим, у Криса родня, надо по-человечески». Она тогда сняла всё, что откладывала себе на зубы. Полгода не наступили до сих пор.
Потом два года, когда Кристина «выходила из декрета в моменте». Галине Андреевне было пятьдесят три, ей предлагали место главного бухгалтера в филиале — а она перешла на полставки. Вставала в шесть, ехала через город, забирала Миру, гуляла, варила, гладила, читала «Курочку Рябу» четыреста раз. Вечером Кристина оглядывала кухню и говорила: «Ой, вы опять весь день дома просидели? Я бы с ума сошла».
Просидели. Ещё был кредит на машину, где Игорь попросил «просто побыть поручителем, это же формальность».
И была правая нога. Тазобедренный сустав, эндопротезирование. Квота — года через два, если повезёт. Платно, вместе с протезом и стационаром, — двести пятнадцать тысяч. На накопительном счёте лежало двести четырнадцать. Восемнадцать тысяч в месяц с маминой однушки — это была не «копейка на банки-склянки». Это была её нога.
В четыре утра она встала, попила воды и поняла простую вещь: её «нет» в этой семье не имеет статуса документа. Оно имеет статус погоды. Ну, поворчала мама. Ну, покапало.
А документы Галина Андреевна уважала.
В субботу она приехала на Кирова. Гущины вывезли половину вещей, у подъезда стояла газель, а на кухне Кристина мерила рулеткой стену.
— О, здрасьте! Мы тут думаем, гарнитур угловой встанет. Только обои ободрать, они же с прошлого века.
— Их мама клеила. Летом, перед тем как заболела.
— Ну вот и я говорю — с прошлого века.
Из комнаты вышел Игорь, с кружкой, потягиваясь.
— Мам, ты вовремя. Тут бы батарею поменять…
— В понедельник в одиннадцать придёт оценщик, — сказала Галина Андреевна. — Потом фотограф. Я продаю квартиру.
Стало тихо. Кружка у Кристины выскользнула из руки, шлёпнулась в раковину и загремела так, что все вздрогнули.
— В смысле — продаёшь? — переспросил Игорь.
— В прямом. Свидетельство на мне, обременений нет. Продам, сделаю ногу, остальное положу под проценты. И буду получать проценты, а не нервы.
— Это же наследство! — Кристина смотрела на неё круглыми глазами. — Это Мире!
— Мире пять лет. До Миры, если бог даст, доживу я, а не квартира.
— Мам, ты на эмоциях, — быстро сказал Игорь. — Давай спокойно.
— Я спокойна. Я тебе три раза сказала «нет». Ты не услышал. Значит, говорю то, что ты слышишь: оценщик, понедельник, одиннадцать.
У сына дёрнулась щека. Так дёргалась у его отца, когда тот проигрывал соседу в шахматы.
— Стоп. — Игорь поднял ладони. — Мы платим. Как Гущины платили, так и мы. Восемнадцать. Пятого числа.
— Игорь! — задохнулась Кристина.
— Помолчи. Мам, восемнадцать и коммуналка. Всё честно.
Галина Андреевна достала из сумки папку. Два экземпляра договора найма, распечатанные в обеденный перерыв. Срок — одиннадцать месяцев. Оплата до пятого. Коммунальные — на нанимателе, квитанции с отметкой об оплате — ей первого числа. Третьих лиц в квартиру — только с её письменного согласия. Просрочка свыше десяти дней или подселение без согласия — расторжение в одностороннем порядке, освободить помещение в течение трёх суток.
— Подписываем. Ручка есть?
Игорь смотрел на папку так, будто ему принесли повестку.
— Мама. С родным сыном — договор?
— С родным — особенно. Чужие люди мне шесть лет платили без напоминаний.
Апрель и май были прекрасные. Правда прекрасные.
Пятого приходили восемнадцать тысяч и приписка: «мам, всё ок, спасибо». Мира присылала голосовые: «Баба, у меня своя комната и наклейки с котиками!» Кристина прислала фотографию подоконника с суккулентами. Галина Андреевна смотрела и думала: ну и хорошо. Ну и слава богу. Может, я и правда из мухи слона.
Пятого июня денег не было.
— Мам, форс-мажор, — позвонил Игорь сам. — Зарплату двигают на пятнадцатое, у нас реорганизация. Десять дней, ок?
Двадцатого пришло двенадцать тысяч. «Остальное в начале месяца, честно».
В августе на её адрес пришло письмо из суда. Она даже до кухни донести конверт не успела, как позвонил Игорь:
— А, это? Мам, это ошибка управляющей компании, у них там сбой был по нашему дому. Я разберусь, не лезь, ты только нервничать будешь.
И она не полезла. Потому что сын же. Потому что реорганизация. Потому что «я разберусь».
В первую субботу октября она поехала на Кирова — отвезти огурцы и забрать с антресолей мамины документы, которые всё руки не доходили разобрать.
Во дворе стояла газель. Она даже улыбнулась: вечно у нас тут карусель.
На третьем этаже, между её дверью и мусоропроводом, стоял мамин сервант. Полированный, с гранёными стёклами, с трещиной на нижней дверце — Игорь в детстве саблей ударил. Сверху лежала картонка, на картонке маркером: «БЕСПЛАТНО. ЗАБИРАЙТЕ».
Она стояла и слушала. И вот это было хуже всего: из-за двери не доносилось ни крика, ни музыки, ни детского визга. Оттуда шёл спокойный обжитой звук — телевизор, шаги в тапках и кто-то напевал.
Она открыла своим ключом. В коридоре стояли коробки с надписью «Жанна, спальня». Из комнаты вышла сватья — Жанна Витальевна, в шёлковом халате, с пучком на макушке и котом на руках.
— Ой! А мы вас позже ждали! Проходите, я чай заварила. Гуччи, не лезь!
— Жанна Витальевна. Вы здесь живёте?
— Ну а как же! Я же им помогаю! Кристиночка на полный день выходит, Мирку кто в садик? Я. Ужин кто? Я. Это временно, на годик.
— На годик.
— А свою я сдала, — сватья понизила голос. — И за год вперёд взяла, скидочку дала, зато деньги сразу на руках. Вложила в дело, я же теперь в «Сиянии жизни», я вам рассказывала…
— А сервант?
— Так рухлядь же. Пылесборник, энергетику давит. Я специально не на помойку, а на площадку — вдруг кому надо.
Кот посмотрел на Галину Андреевну и зевнул.
Она вышла на площадку, села на подлокотник серванта, прямо на картонку, потому что телефон завибрировал.
Это был не звонок. Банк.
«Списание по исполнительному производству. 31 248,00 ₽. Остаток по счёту: 182 752,00 ₽».
Она зашла в госуслуги — она это умела быстро. Судебный приказ. Задолженность за жилищно-коммунальные услуги, улица Кирова, дом двенадцать, квартира тридцать четыре. Пять месяцев, пени, госпошлина. Взыскатель — управляющая компания. Должник — собственник. Ветрова Галина Андреевна.
Квитанции, которые сын каждое первое число присылал ей фотографией, были квитанциями. Просто неоплаченными.
Тридцать одна тысяча двести сорок восемь рублей. Из ноги.
Домой она ехала в маршрутке и считала уже не деньги, а годы. Пятьдесят семь. С такой ногой она дотянет до шестидесяти, потом ходунок. Потом сын скажет: «Мам, ну что тебе стоит, полежи пока, мы летом заберём».
Утром в понедельник она отправила Игорю заказным письмом уведомление о расторжении договора — по тому пункту, который он подписал в апреле, не читая. Второй экземпляр сфотографировала и отправила ему же. Потом позвонила по объявлению «Замки, вскрытие, круглосуточно».
Мастер приехал к десяти и работал сорок минут.
— Дополнительные ключи нужны?
— Один, — сказала Галина Андреевна. — Мне больше некому давать.
Вещи выносил Николай Иванович, сосед с четвёртого этажа. Шестьдесят восемь лет, вдовец, бывший прапорщик, двадцать лет в снабжении, гараж номер двенадцать в кооперативе «Сигнал». Он не задал ни одного вопроса. Только когда кот попытался сбежать в подъезд, поймал его за шкирку и вежливо занёс обратно к хозяйке.
— Я коробки подписал, по комнатам, — сказал он, вытирая руки. — И опись составил, вот, два листа. И на телефон снял, как что стояло. Чтоб потом разговоров не было.
— Николай Иванович, вы прямо клад.
— У меня без описи даже картошка не хранится.
Жанну Витальевну попросили выйти. Она вышла — с котом, с чемоданом на колёсиках и с криком «я это так не оставлю!». Криком дело и кончилось: доехала до подруги, а кота отдала кому-то через дорогу.
В шесть вечера Галина Андреевна отправила сыну сообщение. Одно. Сначала написала на полстраницы — про сервант, про маму, про ногу. Потом стёрла всё.
«Замки заменены. Уведомление о расторжении ушло тебе почтой. Ваши вещи в гараже №12, кооператив «Сигнал», ключ у Николая Ивановича, кв. 47. Опись у меня. Мама».
Телефон зазвонил через четыре минуты. Она не взяла. Ни на первом звонке, ни на двенадцатом.
К девяти они приехали.
— Вы бессердечная! — Кристина стояла в прихожей в незашнурованных кроссовках, голос уходил вверх. — Вы ребёнка на улицу выкинули! Мире пять лет! Пять!
— Мира сейчас у твоей Оксаны смотрит мультики. Я звонила, уточняла. На улице она не была ни минуты.
— Вы что, следите за нами?!
— Я проверяю данные. Профессиональная привычка.
— Мам. — Игорь стоял у стены, серый. — Это перебор. Можно же было по-человечески. Позвонить, поговорить.
— Я звонила. Я говорила. Я подписала с тобой договор, где всё это написано на второй странице. Я сказала слово «нет» вслух восемь раз с марта. Ты запомнил хоть одно?
— Да это бабушкина квартира! — крикнула Кристина. — Вы её не заработали, вам она досталась! А ведёте себя как…
— Как кто?
— Как хищница! Вас люди осудят! Я про вас всё расскажу, я пост напишу!
— Пиши, — сказала Галина Андреевна. — Только приложи скриншот судебного приказа. Там красиво: тридцать одна тысяча двести сорок восемь. Их сняли с моего счёта в субботу. Со счёта, который я четыре года собирала на операцию.
Кристина открыла рот и закрыла.
— Это мама квитанции взяла оплачивать, — тихо сказал Игорь. — Она говорила, что оплатила.
— Она много чего говорила. Она говорила, что сервант давит энергетику.
Он дёрнулся:
— Какой сервант?
И вот тут у Галины Андреевны впервые за день задрожал подбородок.
— Мамин. Он двое суток стоял на площадке с надписью «забирайте». Его в воскресенье увезли какие-то ребята на газели. Я не успела.
Сын молчал. И в этом молчании было что-то такое, что Кристина сразу схватила сумку:
— Игорь. Мы уходим. Игорь!
Дальше была неделя тишины, и тишина оказалась хуже крика.
В воскресенье Мира не приехала. Мира приезжала по воскресеньям три года подряд, и Галина Андреевна по привычке сварила в субботу компот из сухофруктов, который никто, кроме внучки, не пил. В понедельник она его вылила.
На работе Люба из отдела кадров сказала:
— Правильно сделала. Я бы раньше.
— Люб, а если я сломала то, что не починишь?
— Галь, а что ты сломала? То, что они с тебя брали не спросясь? Так это ты сломала, да. А остальное целое.
Ночью, конечно, приходило другое. Что она злая старая тётка. Что мама бы отдала не глядя. Что Мира вырастет и будет знать: бабушка их выгнала. Что на похороны придут двое — Люба и Николай Иванович с описью.
Николай Иванович заходил во вторник. Принёс банку меда и сказал, что в гараже всё в порядке, никто вещи не забирал, а машину он поставил на улицу, ей полезно.
— Простите, я вас во всё это втянула.
— Галина Андреевна, я вас двадцать лет вижу. Вы за двадцать лет ни у кого ни разу ничего не попросили. Один раз попросили — я что, скажу «мне некогда»?
Игорь пришёл в четверг. Один, небритый, в той же серой куртке. Сел на табуретку у двери, как в детстве, когда получал двойку.
— Мам. Кристина у Оксаны, думает. Мама её тоже думает. У неё квартира сдана на год вперёд, а деньги ушли в это «Сияние» — там надо было выкупить партию на четыреста тысяч, ей статус обещали. В общем, ни денег, ни квартиры.
— А ты где?
— У Серёги на диване. — Он помолчал. — Мам, я тебе не всё сказал. Меня в марте сократили.
Галина Андреевна медленно села напротив.
— В марте?
— В марте. Я по объектам монтажником подрабатывал, потом курьером. Я не мог сказать. Ты бы сказала «а я говорила».
— Игорь…
— Погоди. — Он смотрел в пол. — Это Крис придумала — переехать в бабушкину, сэкономить двадцать пять. А я подхватил, потому что тонул. И самое противное, я сейчас говорю «она придумала» и слышу себя. Как будто мне восемь лет. Я же сам к Гущиным поехал. Меня никто за руку не тянул.
Она молчала. Очень боялась сказать сейчас «сыночек».
— Я про сервант всю неделю думаю, — сказал он. — Я по нему саблей, помнишь? Ты меня даже не ругала, ты стекло изнутри скотчем заклеила.
— Помню.
— Не продавай квартиру. Я всё верну — и тридцать одну, и долг по коммуналке. Я в «Стройбазу» устроился кладовщиком, там немного, но по-белому. Дай мне пожить. Одному. Мне надо на ноги встать.
И тут случилось то, чего она от себя не ждала. Она не бросилась к нему и не заплакала. Она встала, достала папку и положила её на стол.
— Я тебе помогу. Но теперь говорю я, а ты слушаешь. Не подойдёт какой-то пункт — скажи сразу, без обид, поищем другие варианты.
— Мам…
— Первое. Квартиру не продаю. Пока. Но объявление у агента снимать не буду, пусть висит. Не как угроза. Как напоминание, что у меня есть выбор.
Он кивнул.
— Второе. Живёшь один. Кого пустить — только с моего письменного согласия, регистрацию по этому адресу оформляю я и пока не оформляю никому. Если Кристина вернётся — я не против, я вам не судья. Но если в квартире ещё раз появятся коробки «Жанна, спальня» и я узнаю об этом от кота — всё. Без разговоров.
— Понял.
— Третье. Пятнадцать тысяч в месяц. Не восемнадцать. Это моя родственная скидка, и я её даю не потому, что должна, а потому что так решила. Нет денег пятого — звонишь четвёртого и говоришь: «мам, у меня нет денег». Я взрослая, переживу. Чего не переживу — так это когда мне вежливо врут.
— Ты как на планёрке.
— Я двадцать шесть лет на планёрках. Четвёртое: лицевой счёт я перевожу на автоплатёж со своей карты, а ты переводишь мне сумму. Не потому что я тебе не верю. Потому что я тебе не верю. Это разные вещи.
— В чём разница-то?
— В том, что доверие — не подарок на день рождения. Его выдают частями и под отчёт.
Она перевернула лист.
— Пятое. Тридцать одну двести сорок восемь возвращаешь по пять тысяч в месяц. Расписку не надо, я тебе не банк. Но в тетрадку запишу и напоминать буду каждый месяц. Тебе будет неприятно. Мне тоже было неприятно, когда с меня сняли деньги на операцию.
Игорь поднял голову:
— Какую операцию?
Она посмотрела на него и поняла, что он правда не знает. Что она шесть лет говорила «нога побаливает» и «ерунда, к погоде», чтобы не быть обузой и поводом.
— Двенадцатого ноября. Сустав. Я вчера внесла предоплату. Было двести четырнадцать, стало сто восемьдесят две, не хватало. Я взяла в долг сорок тысяч у Николая Ивановича. Первый раз в жизни попросила денег у чужого человека. Знаешь, что он сказал? «Берите сорок пять, там же бельё, тапки, всякое».
Игорь сидел, закрыв лицо руками, и плечи у него ходили.
— Мам. Я же не знал.
— Ты не спрашивал. А я не говорила. Мы с тобой оба хороши, Игорь. Я тридцать лет тебя учила, что мама всё выдержит. Ты выучил. Отличник.
Он вытер лицо рукавом.
— Что шестое?
— Шестое — Мира. Я хочу видеть внучку. Но по-новому. Не «мам, мы через двадцать минут подъедем, ты же дома». А в среду договорились — в субботу привезли. И если я говорю «в эту субботу не могу», это значит «не могу», а не «поуговаривайте меня».
— А ты можешь не мочь? — тихо спросил он.
— Представь себе. Меня в кино зовут.
— Кто?! — Игорь даже выпрямился.
— Не твоё дело. Николай Иванович. У него абонемент в «Родину», по вторникам скидка.
Кристина позвонила через две недели. Не извинялась — до этого, видимо, надо дорасти. Спросила, можно ли привезти Миру в субботу.
— В эту не получится, у меня консультация с анестезиологом. Давай в следующую, с одиннадцати до семи. И бутерброды не собирайте, я оладьи напеку.
— Хорошо. — И вдруг: — Галина Андреевна… а вам после операции помощь нужна будет? Первое время?
— Нужна. Спасибо, что спросила. Первый раз за шесть лет.
Сервант так и не нашли. Николай Иванович обошёл дворы, расклеил объявления у подъездов — нет, увезли. Зато притащил из гаража буфет покойной жены, отмыл, подтянул петли и поставил на кухне: «Пусть стоит. У меня всё равно место надо».
Двенадцатого ноября Игорь приехал в шесть утра с рюкзаком, в котором лежали тапки, кружка и почему-то четыре пачки печенья.
— Мам, я отгулы взял. Три дня. И потом на выходные.
— Ты же только устроился.
— Я пришёл и сказал как есть. Оказывается, люди нормально реагируют.
В мае он позвонил в среду вечером:
— Мам, у Криса корпоратив, а мне смену в субботу поставили. Возьмёшь Мирку с ночёвкой? Я знаю, что поздно предупреждаю. Не сможешь — я отпрошусь, я справлюсь.
Галина Андреевна стояла у окна. Во дворе Николай Иванович воевал со шлангом.
— Возьму. Только привези к десяти, не к восьми. И пусть Крис положит резинки для волос, мы в прошлый раз намучились.
— Спасибо, мам. Правда спасибо.
— Игорь. Ты понял, да? Я не потому соглашаюсь, что должна. А потому что хочу.
— Я понял, мам, — сказал он. — Я в этот раз с первого раза понял.
