Игорь хлопнул ладонью по столешнице так, что солонка поехала к краю, и Марина подхватила её у самого угла.
— Семнадцать. Ей семнадцать лет, Марина.
— Я слышу.
— Ты не слышишь. Ты киваешь.
Ксюша стояла в проёме кухни, держалась за косяк. Носок у неё был вывернут наизнанку, и Марина почему-то смотрела именно на этот носок.
— Восемь недель, — сказала Ксюша. — Я в среду ходила.
— Куда ходила? С кем ходила? — Игорь развернулся на табурете. — Артём твой вообще в курсе?
— В курсе.
— И что он?
Ксюша пожала плечами.
— Ясно, — сказал Игорь. — Всё с ним ясно. — Он повернулся к Марине. — Вот, полюбуйся. Ты её растила. Я работал, а ты растила. По факту — вот результат.
Марина взяла тряпку, собрала со столешницы просыпанную соль, стряхнула в раковину, сполоснула руки. Вода шла горячая, она сделала похолоднее.
— У неё ЕГЭ через полтора месяца, — сказала она.
— Какое ЕГЭ! — Игорь встал. — Мне сорок два года. Я дедом в сорок два быть не подписывался. Ты понимаешь, как это звучит? Дед. Мне парни в сервисе что скажут?
— Пап.
— Что «пап»? Ты соображаешь, что ты сделала?
Ксюша ушла к себе и закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла, и щёлкнул язычок замка.
Игорь походил по кухне, взял со стола ключи, положил обратно.
— Разбирайся, — сказал он. — Это по твоей части.
Они прожили вместе девятнадцать лет. Познакомились на базе отдыха под Солотчей, куда Марину затащила Люда — тогда ещё худая и злая на весь мир. Игорь был весёлый, с руками, чинил всё подряд. Марининой матери он понравился сразу, а мать у Марины была человек тяжёлый, ей мало кто нравился.
Расписались, когда Марине было двадцать. Ксюша родилась через два года.
Квартиру в Дашково-Песочне взяли в ипотеку в шестнадцатом — двушку за два девятьсот. Оформили на Игоря: он ходил в банк, он собирал справки, ему и оформили. Первоначальный взнос дала мать. Продала комнату в коммуналке на Есенина за восемьсот пятьдесят и перевела одним платежом, в назначении написала: «дар дочери Гурьевой М. С.». Мать вообще любила, чтобы была бумажка. Умерла три года назад, зимой, быстро.
Ипотеку закрыли в двадцать третьем. Игорь тогда сказал: всё, теперь копим Ксюхе на институт. И правда стали копить. Жестяная коробка из-под печенья, синяя, стояла в шкафу за постельным бельём. Марина складывала туда, когда получалось, и записывала в блокнот — привычка от матери.
В марте она полезла за пододеяльником и решила пересчитать. По блокноту выходило триста двадцать.
Было девяносто.
Она пересчитала три раза. Потом села на пол у шкафа и просидела так минут пять.
Вечером спросила.
— Ты сама брала, — сказал Игорь, не отрываясь от телефона.
— Когда?
— Марин, ну ты даёшь. Летом брала, Ксюхе на зубы. Осенью брала, когда холодильник меняли.
— За холодильник мы с карты платили.
— Ну с карты. А потом в коробку не доложила. Ты вечно так. У тебя память дырявая, я тебе давно говорю.
Она стояла и вспоминала лето. Помнила ортодонта, помнила чек на восемнадцать тысяч, и он был вписан в блокнот, вторая строчка сверху.
— Вот видишь, — сказал Игорь. — Сама не помнишь, а с меня спрашиваешь.
С апреля он ввёл, как сам это назвал, порядок. Стал переводить на хозяйство двадцать пять тысяч первого числа, остальное — «мои деньги, я их зарабатываю».
Планшет Марина купила себе в феврале, в рассрочку, чтобы вечерами хоть что-то смотреть, пока он в сервисе. В апреле планшет перестал включаться, Игорь забрал его показать своим ребятам, а через две недели сказал, что ремонт дороже нового и он его отдал за одиннадцать, как договаривались.
— Мы не договаривались.
— Мы говорили об этом в машине, когда от Кости ехали. Марин, ну ты чего. Сходи к врачу, что ли.
В конце апреля Марина вернулась раньше — базу закрыли на инвентаризацию, отпустили в четыре. Открыла дверь тихо, потому что руки были заняты пакетами.
Ксюша разговаривала в комнате. Дверь была приоткрыта.
— Да не ори ты. Мне семнадцать, согласия ничьего не надо, я узнавала. С пятнадцати сама решаю. — Пауза. — В пятницу пойду, они сказали, неделю ждать положено, потом уже. Артём, я не спрашиваю. Я говорю. Ты просто денег дай, и всё.
Марина поставила пакеты на пол. Один завалился, покатилась картошка.
Ксюша выглянула.
Они постояли.
— Ты давно тут? — спросила Ксюша.
— С картошки.
Марина собрала картошку обратно, отнесла на кухню, вымыла руки. Ксюша пришла следом, встала у холодильника.
— Не начинай.
— Я и не начинаю.
— Начинаешь. Ты вот молчишь, а это хуже, чем когда папа орёт.
Марина достала из шкафчика две кружки, поставила на стол. Заваривать ничего не стала, просто поставила.
— Тебе платить кто будет?
— Артём половину. И у меня отложено.
— Сколько отложено?
— Мам.
— Сколько?
— Восемь.
Марина кивнула.
— Ксюш. Я скажу один раз и больше не буду. Ты вправе решать сама, это правда, я тебе даже помешать не смогу, если захочу. Но если дело в том, что не потянешь, — одна ты и правда не потянешь. А со мной потянешь.
— Ты не понимаешь. У меня ЕГЭ. У меня поступление.
— Сдашь ЕГЭ. Поступишь. Родишь в ноябре, сессию перенесут, я узнаю, как это делается. Я возьму на себя всё, что можно взять.
— А папа?
— Папа — это моя часть.
Ксюша молчала долго, водила пальцем по краю стола.
— А ты меня спросила вообще?
— Спрашиваю. Сейчас.
— Ты не спрашиваешь. Ты уговариваешь.
Она взяла свою кружку, пустую, повертела и поставила обратно.
— Ладно, — сказала она. — Ладно.
Через два дня Марина отвезла её в консультацию, вставать на учёт. Сидела в коридоре, держала на коленях Ксюшину куртку и думала, что решилось это сейчас, и решила это она, а не Ксюша, и говорить об этом никому не надо.
ЕГЭ Ксюша сдала. Русский на восемьдесят два, обществознание на семьдесят четыре. Мутило её только по утрам, и в школу она ходила в широкой толстовке, и никто, кажется, не понял.
На выпускной Игорь не пошёл. Сказал — заказ на две машины, сам не разорвусь.
— По факту, — объяснил он потом, — я не понимаю, что мы празднуем.
В середине июня Виктор Палыч позвал Марину к себе. У них на базе увольнялся человек, и ей предлагали направление: строительная химия, четыре поставщика, командировки в Москву и Нижний раз в месяц.
— Восемьдесят восемь. На руки. Марин, ты к этому десять лет шла.
Она попросила три дня.
Вечером сказала Игорю. Про командировки, про восемьдесят восемь, про то, что осенью будет тяжело и решать надо сейчас.
— Так соглашайся, — сказал он. — Деньги нужны, я тебе как человеку говорю.
— А с ребёнком кто?
— Пусть Артём помогает. И родители его. У них дом в Полянах, между прочим.
— Артёму восемнадцать лет.
— Мне тоже было восемнадцать, и я вагоны разгружал. — Игорь потянулся. — И вообще, пусть он алименты платит, а не мы его семью тянем. Марин, давай начистоту. Ты сама её на это подписала, я всё вижу. Ты в бабки собралась. Вот и выбирай, что тебе главнее — работа или бабкины радости.
Она отказалась от направления. Виктор Палыч выслушал, помолчал и перевёл её на неполный день с удалёнкой: сорок одна тысяча. Сказал — вернёшься, если что.
Игорь тем летом стал приходить поздно. Говорил — сезон, все с колёсами, Костя один не справляется. Однажды сказал между делом, разуваясь:
— Ты бы к парикмахеру сходила. А то смотреть больно.
— Спасибо.
— Я по-доброму. Тебе сорок скоро. Женщина должна за собой следить.
Люда, услышав это по телефону, выдала своё:
— Ой, я тебя умоляю. Марин, ты бы его отправила уже куда подальше.
— Куда, Люд. У нас в ноябре ребёнок.
— У вас в ноябре внук. А муж у вас, извини, где-то в июле.
Двадцатого июля Игорь позвонил и попросил забрать заказ на пункте выдачи в Канищеве. Сказал, код придёт ему, он перешлёт.
Марина заехала после базы. Девочка назвала ячейку, и Марина открыла пакет прямо на стойке — примерка-проверка, так положено.
Халат, женский, атласный, сорок четвёртый размер. Тапочки тридцать седьмые. Марина носила пятидесятый и тридцать девятый.
— Отказ? — спросила девочка.
— Нет. Беру.
Она привезла пакет домой, положила на табурет в коридоре и села рядом, на пол, привалившись к обувной тумбе. Просидела так, пока не пришла Ксюша.
— Мам, ты чего на полу?
— Ноги гудят.
Игорь вернулся в десять. Увидел раскрытый пакет.
— Это Косте, — сказал он. — Жене его на день рождения. Он попросил заказать, у него карта заблокирована.
Марина вышла на лестничную клетку через двадцать минут.
— Кость, извини, что поздно. Ты Игоря просил халат Наташе заказать?
Костя помолчал.
— Марин. Я тебе сам звонить собирался. Только не про халат.
Он рассказал, что в мае Игорь взял из общей кассы четыреста тысяч. Написал расписку, обещал вернуть до августа. Не вернул. Что ИП оформлено на Костю, а Игорь у него по факту в доле, и Костя теперь думает, как быть, потому что налоговая налоговой, а доверие доверием.
— Он сказал, у вас в семье траты. Ксюха, беременность, всё такое.
— У нас в семье траты, — сказала Марина.
Она вернулась в квартиру. Игорь стоял на кухне.
— Наташе, значит.
— Марин.
— Сорок четвёртый размер Наташе. Наташа у Кости в пятьдесят четвёртом ходит, я её на майских видела.
Игорь поставил чашку. Очень аккуратно поставил, будто она могла разбиться от воздуха.
— Хорошо, — сказал он. — Хочешь по-взрослому — давай по-взрослому. Мы с тобой давно чужие люди. Ты меня года три в упор не видишь. У тебя есть Ксюха, теперь ещё вот это всё, а меня в этой квартире нет.
— Тебя в этой квартире нет, потому что ты в ней не ночуешь.
— Не передёргивай.
— Четыреста тысяч у Кости. Двести тридцать из коробки. Одиннадцать за планшет. Это ты передёргивал, Игорь, а я к врачу собиралась насчёт памяти.
Он усмехнулся.
— Хочешь посчитаться? Давай. Кто в эту семью двадцать лет носил? Я. А ты что решила? Ты решила, что мы теперь всей квартирой младенца растим. Меня спросили? Мне сорок два, я, может, ещё пожить хочу, а не памперсы таскать.
— Ты дед.
— Я не дед! — Он ударил ладонью по холодильнику. — Ты себе внука выпросила — вот сама его и тяни. Слышишь? Сама. Я на это не подписывался и платить за это не буду ни копейки.
В коридоре скрипнула дверь. Ксюша стояла в проёме, в футболке, живот уже был заметный.
— Пап.
— И ты иди отсюда. — Он перевёл дыхание. — Значит, так. Квартира на мне. Оформлено на меня, справки собирал я, платил я. Хотите жить втроём — живите, но по моим правилам. Не хотите — собирайте вещи, я никого не держу.
Марина взяла со стола солонку — ту самую, что поймала в апреле, — и убрала в шкафчик. Зачем-то именно это.
— Понятно, — сказала она.
Юриста нашла Люда, через двоюродную сестру. Женщина по имени Эльвира Рашидовна, кабинет на Первомайском, железная дверь с кодом.
Она слушала минут двадцать, ничего не записывая.
— Так. Про «квартира на мне» забудьте, это разговоры для соседей. Куплена в браке — значит, общая, чья фамилия в выписке, роли не играет. По умолчанию пополам.
— А взнос? Мама переводила.
— А вот взнос интересно. Договор на продажу комнаты сохранился?
Он сохранился. Мать умерла, но папки остались, мать была человек с папками. Договор, выписка по счёту, назначение платежа. Восемьсот пятьдесят из двух девятисот.
— Будем просить увеличить вашу долю на эту сумму. Не гарантирую, но практика в вашу пользу. И учтите: он тоже пойдёт к юристу, ему тоже скажут, что суд — это год и нервы. Скорее всего, договоритесь.
— А развод?
— Дочери сколько?
— В августе восемнадцать.
— Значит, после дня рождения — загс, по обоюдному. Месяц и справка. Раньше — только через суд.
Договорились в сентябре. Квартира остаётся Марине, машина — «Солярис» двадцать первого года — Игорю, и сверху она выплачивает ему девятьсот тысяч. Четыреста сразу: Марина продала материн гараж в кооперативе за Московским шоссе, ушёл за триста восемьдесят, добавила своих. Оставшиеся пятьсот — по двадцать тысяч двадцать пятого числа, расписка каждый месяц.
Соглашение она подписывала шариковой ручкой, которая не сразу пошла. Пришлось расписать на уголке черновика.
Вещи Игорь вывозил в субботу, за два раза. От угла тумбочки на обоях осталась вмятина.
Ксюша в тот день не выходила из комнаты.
Матвей родился одиннадцатого ноября, в четыре утра. Три двести десять.
С выписки Марина забирала их одна. Люда приехала с шарами и потом полдня ругалась, что шары дурацкие. Артём приехал через неделю, привёз коляску — не новую, но хорошую, от двоюродной сестры. В декабре они с Ксюшей подали в загс заявление об установлении отцовства, записали Матвея на его фамилию, и с января он стал переводить по пять тысяч, иногда по три. Марина ни разу не спросила, почему три.
Первые месяцы Марина помнит плохо. Помнит, что научилась спать сидя. Помнит, как Ксюша ночью сказала:
— Я его не чувствую. Мне все говорят, что я должна чувствовать, а я не чувствую.
— Ты его кормишь. Пока этого достаточно.
— Тебе легко.
— Мне не легко.
Работала Марина с семи утра, пока все спали: заявки, накладные, поставщики, сорок одна тысяча. Потом Виктор Палыч подкинул подработку — вести закупки двум маленьким магазинам стройматериалов, ещё двадцать три. Ксюшино пособие и выплату из материнского капитала — вместе выходило чуть за тридцать — она переводила Марине до рубля.
Двадцать пятого числа уходил перевод Игорю. Марина ставила напоминание в телефоне, потому что забыть было нельзя: там расписка и суммы.
К февралю джинсы, которые не сходились три года, стали ей велики в поясе. Она заметила это случайно, натягивая их одной рукой, потому что вторая держала Матвея.
Стиральная машина встала намертво в конце февраля, в самое неудачное время, когда пелёнки и ползунки лежали стопкой на стуле и стопка доходила до спинки.
Марина вызвала мастера по объявлению, самого дешёвого, с выездом за двести рублей.
Он разулся в коридоре и поставил ботинки ровно, носками к двери.
— Марин?
Она посмотрела внимательнее.
Слава Кузнецов. Они учились в одном училище, он был на два курса старше, ходил провожать её до общежития и один раз сказал что-то такое, после чего она полгода переходила на другую сторону улицы. А потом появился Игорь.
— Ты чего, мастером?
— Ага. Своя мастерская на Ленинском, вдвоём с напарником. — Он присел, повертел барабан рукой. — Подшипник. Ремонт тысяч на восемь, а машине двенадцать лет. Не советую.
— А что советуешь?
— У меня стоит бэушная, после человека, он на большую поменял. Девять тысяч, гарантию сам даю полгода. Привезу и подключу.
— Слав, у меня сейчас с деньгами не очень.
— Ага, — сказал он. — Через месяц отдашь.
Машину он привёз в четверг, подключил, прогнал на коротком отжиме, вытер за собой пол тряпкой, которую принёс с собой. Потом посмотрел на Матвея в шезлонге.
— Похож на тебя.
— Это внук.
— Ага, — сказал Слава. — Всё равно похож.
Через две недели он позвонил спросить, как машина. Ещё через неделю позвонил просто так.
Он был спокойный до странного и никогда не говорил длинными фразами. На любую сложность отвечал «сделаем» и делал. Развёлся девять лет назад, дочь взрослая, живёт в Питере, приезжает раз в год.
Люда, узнав, сказала:
— В сорок лет жизнь только начинается. Кино смотрела? Вот и не спорь.
— Люд, мне ещё почти два года Игорю платить.
— Ой, я тебя умоляю. Выплатишь.
Перевод в московский вуз придумала не Ксюша. Марина сама нашла программу, распечатала условия и положила на стол.
— Общежитие с сентября дают. Стипендия. Артём там же.
— А Мотя?
— Мотя со мной.
Ксюша долго молчала.
— Ты же этого и хотела, — сказала она наконец.
— Чего?
— Вот этого всего. Чтобы он у тебя был. Ты меня тогда уговорила, а теперь я тут лишняя, и ты меня выпроваживаешь.
— Ксюш.
— Я не ругаюсь. Я говорю, как есть.
Документы приняли в мае, зачислили с первого сентября. Уехала она в конце июня — Артём нашёл ей на лето подработку и комнату у знакомых. Перед отъездом они сходили к нотариусу и оформили доверенность и согласие, чтобы Марину пускали с Матвеем к врачу.
Звонила Ксюша сначала каждый день, потом через день.
Слава к июлю приезжал почти ежедневно. Перевесил на кухне шкаф, который висел криво восемь лет. Поменял смеситель. Приделал к коляске какую-то штуку от солнца, купленную на Центральном рынке за четыреста рублей. В августе Матвей стал подниматься у дивана и топать, держась за Славин палец, и первое, что он выговорил, было не «мама» и не «баба», а что-то среднее, похожее на «дя».
На площадке за домом женщина с двойней сказала Марине:
— У вас сын на мужа похож. Одно лицо.
Марина не стала поправлять. Потом весь вечер думала, почему не стала.
Игорь приехал в середине августа, часов в семь.
Марина сидела на бортике песочницы, Матвей возился с ведром. Слава стоял в стороне и подкачивал колесо коляски маленьким насосом, который возил в машине.
— Марин.
Она подняла голову.
Игорь стоял в трёх шагах, в рубашке, с папкой под мышкой. Похудел, но не так, как худеют от хорошей жизни.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
Он посмотрел на Матвея, потом на Славу, потом снова на Матвея.
— Вырос.
— Дети растут.
— Слушай. — Он перехватил папку. — Я по делу. Хочу закрыть вопрос по деньгам. Мне надо всей суммой, остаток. Триста двадцать.
— Триста.
— Ну триста. Марин, мне сейчас очень надо. У меня ситуация.
— Какая ситуация?
Он помолчал.
— Алла в марте родила. Девочку. Я её на себя записал. А в мае Алла съехала к матери и подала на алименты. Плачу теперь. И Костя меня из дела вывел, ИП же на нём было. Мне надо открываться заново, а это бокс, оборудование, всё.
Марина слушала и ловила себя на том, что внутри ничего не звенит. Ни радости, ни жалости. Человек стоит и говорит про бокс.
— Ксюша мне не сказала.
— Она знает. Я ей писал.
— Понятно.
— Так что с деньгами?
— По соглашению — двадцать тысяч двадцать пятого числа. Всей суммой не смогу. У меня их нет, Игорь.
— У тебя квартира.
— У меня квартира, за которую я тебе плачу.
Он посмотрел на неё внимательно, будто впервые за много лет.
— Ты изменилась.
— Похудела.
— Я не про это.
Слава закончил с колесом, сложил насос и выпрямился. Ничего не сказал, просто встал так, чтобы его было видно.
— Это кто? — спросил Игорь тише.
— Это Слава.
— Ясно. — Он усмехнулся коротко. — Быстро вы.
— Год и два месяца.
Игорь опустил взгляд на Матвея. Тот перевернул ведро и хлопал ладонью по песчаному куличу, разбивая его.
— Слушай, — сказал Игорь. — А может, зря всё это? По-честному если. Двадцать лет же. Я тогда наговорил, я не спорю. Погорячился.
Марина встала, отряхнула подол.
— Ты помнишь, что ты сказал в тот вечер?
— Марин.
— Дословно помнишь?
— Ну сказал и сказал.
— Ты сказал: сама выпросила — сама и тяни. — Она наклонилась, вынула у Матвея из кулака чужую лопатку и вернула её девочке рядом. — Я и тяну. Двадцать пятого будет перевод. Расписку скинь как обычно.
Игорь постоял ещё немного. Потом переложил папку под другую руку и пошёл к машине — к чужой уже, серой, не «Солярису».
Матвей поднялся на ноги, держась за бортик, и потянулся к Марине обеими руками. Руки были в мокром песке по локоть.
Она взяла его, посадила в коляску, застегнула ремни. Достала из бокового кармана салфетки, вытерла одну ладонь, потом другую, потом между пальцами, где песок держится крепче всего.
— Домой? — спросил Слава.
— Домой.
Марина скомкала салфетку, сунула в карман, взялась за ручку коляски и покатила её к подъезду.
