Я узнала его почерк раньше, чем прочитала первое слово. Буквы «з» с длинным хвостом, будто проваливающимся под строку. «Д» с петлёй, наезжающей на соседнее слово. Двадцать восемь лет я видела этот почерк на списках продуктов, на записках «обед в холодильнике», на подписях под актами приёмки. А теперь он оказался на тонком конверте без марки, надписанном: «Зоя. Калуга».
Я стояла на табуретке посреди кухни Клавдии Самсоновны и держала картонную коробку из-под обуви. Пальцы немели – отопление в квартире отключили на прошлой неделе, стены в пятиэтажке остыли быстро. Свекровь умерла в январе. Два месяца мы с Павлом не могли себя заставить приехать. Наконец в марте собрались – нужно было разбирать вещи.
Павел взял на себя мебель и кладовку. Мне досталось мелкое – антресоли, платяной шкаф, книжные полки.
– Ты же у нас товаровед, – сказал он утром, когда мы делили обязанности. – Тебе бумаги проще разобрать.
Ему просто не хотелось сидеть в материной квартире дольше необходимого. Павел и при жизни Клавдии заходил к ней на полчаса – чай, разговор о здоровье, конверт с деньгами на тумбочке у входа. Долго находиться среди её вещей ему было тяжело, хотя он никогда этого не признавал.
Квартира пахла стиральным порошком и сухой бумагой. Клавдия Самсоновна всю жизнь проработала делопроизводителем в районной администрации и хранила всё по системе. Квитанции за квартиру – в конвертах по годам. Медицинские выписки – в отдельной папке. Гарантийные талоны на технику, которой уже не существовало, – в пакете с надписью «техника». Я снимала с антресолей пакет за пакетом. В первом оказались шторы, сложенные вчетверо и пересыпанные сухой лавандой. Во втором – ёлочные игрушки, каждая обёрнута газетой. В третьем – медицинские карты, две тетради с записями артериального давления и пакетик с рецептами. Четвёртый – стопка журналов «Здоровье» за девяностые годы. Всё это я выкладывала на кухонный стол, сортируя по категориям: оставить, выбросить, отдать. Пять пакетов прошло, прежде чем я добралась до коробки.
Она стояла в самом углу, за рулоном обоев, прижатая к стене. Обычная, бежевая, с надписью «зима 38» – мелкий почерк Клавдии, делопроизводительский. Я подумала: зимние вещи тридцать восьмого размера. Открыла.
Внутри лежала перевязанная бечёвкой пачка конвертов. Двенадцать штук, я сосчитала тут же – привычка. И ещё плотный бумажный пакет, заклеенный полоской пожелтевшего скотча.
Я развязала бечёвку. Достала первый конверт. Почерк Павла.
«Зоя, я не могу перестать думать о нашем разговоре у моста. Ты была права – то, что между нами, не похоже ни на что из моей прежней жизни. Я не знаю, что с этим делать, но знаю, что не хочу это потерять».
Дата: июнь две тысячи пятого.
Двадцать один год назад мой муж писал любовные письма женщине в Калугу. Я слезла с табуретки. Руки тряслись – не сильно, но достаточно, чтобы край конверта дрожал. На моих пальцах лежал белый бумажный прямоугольник с чернилами, которым больше двух десятков лет. Я села на стул, положила коробку на колени. Из комнаты раздался голос Павла:
– Ларис, тут шкаф можно на дачу увезти или на свалку?
– На дачу, – ответила я. Голос звучал ровно. Товароведческий голос: спокойный, чёткий, без лишнего. Так я разговаривала по телефону с поставщиками, когда партия не совпадала с накладной.
Я убрала конверты обратно в коробку. Положила коробку в сумку с вещами, которые забирала домой, – рядом с Клавдиными фотоальбомами и молитвословом в кожаном переплёте. Бумажный пакет, заклеенный скотчем, оставила нераспечатанным. Потом. Когда мы ехали домой, я держала сумку на коленях и молчала. Павел включил радио. Диктор говорил про погоду на завтра.
Он ни о чём не спросил. За двадцать восемь лет совместной жизни Павел научился не задавать лишних вопросов, а я – не давать лишних ответов. Мы так устроились. Тихо, аккуратно, без скандалов. Может быть, именно из-за этой тишины он и ездил в Калугу.
***
Павел уснул в десять. Я закрылась на кухне, включила лампу над столом и разложила конверты.
Сначала – по датам. Июнь две тысячи пятого, август, октябрь. Январь две тысячи шестого, март, май, июль, сентябрь, октябрь. И три последних – два ноябрьских и один без даты.
Двенадцать конвертов. Полтора года.
Павел тогда работал инженером по наладке оборудования и раз в полтора-два месяца ездил в командировки на предприятие-смежник. В Калугу. Я помнила эти поездки. Он уезжал на четыре дня, привозил мне калужское тесто в жёлтой упаковке и дочке Соне, которой тогда исполнилось пять, коробку мелков из ларька на вокзале. Я помнила, что не тревожилась. Павел всегда возвращался вовремя, звонил каждый вечер. Деловой, ровный. Я принимала это за надёжность. Может быть, это была привычка.
Письма были ровные, без помарок. Павел переписывал их начисто – я знала эту его черту. На работе он точно так же переделывал акты приёмки, если допускал кляксу. Каждый конверт – аккуратный, с одинаковым нажимом на ручку.
В первых трёх – восторг. Павел описывал, как они гуляли по набережной Оки, как Зоя смеялась над его попыткой процитировать стихи, как он впервые за много лет почувствовал, что кто-то его слушает. «Ты первый человек, которому я не боюсь показаться глупым», – написал он в третьем письме. Мне он такого никогда не говорил. Мне он вообще мало что говорил – узкие плечи, длинные руки, взгляд в пол при разговоре. Вот и весь мой Павел. Двадцать восемь лет рядом, и я знала его почерк лучше, чем его мысли.
В четвёртом тон сменился. «Я понимаю, что должен решить. Ты заслуживаешь честного ответа, а я пока не могу его дать. Соне четыре года, и Лариса…» Дальше он зачеркнул. Не дописал или не смог. Моё имя стояло в этих письмах дважды. Оба раза – перед зачёркиванием. Будто я была стеной, о которую он спотыкался на каждом повороте.
Пятое, шестое, седьмое – тоска пополам с нежностью. Он скучал между поездками. Писал, что перечитывает её ответы на перроне перед посадкой. Восьмое – резкое, короткое: «Меня перевели на другой участок. Командировок в Калугу больше не будет. Я просил оставить, начальник отказал. Не знаю, как быть».
Девятое и десятое – попытки удержать. «Приеду в отпуск. Найду способ. Потерпи». Одиннадцатое – после молчания в три месяца, короткая записка: «Зоя, прости. Я не смог. Я трус, и ты знаешь это лучше меня. Не жди».
Двенадцатое – последнее. Без даты, по контексту – ноябрь две тысячи шестого. «Не пиши мне. Так будет лучше для всех. Я не заслуживаю твоих слов. Будь счастлива».
Я положила последний конверт на стол. На кухне тикали часы. Кран подтекал – мелкая капель в раковину, ритмичная. Павел за стеной ровно дышал.
Потом я взяла бумажный пакет. Отлепила полоску скотча. Внутри лежало два предмета.
Первый – фотография. Парень лет семнадцати-восемнадцати в клетчатой рубашке, на фоне кирпичной стены. Улыбался, чуть наклонив голову влево – точно так, как Павел на нашей свадебной фотографии девяносто восьмого года. Те же узкие плечи. Та же линия подбородка, чуть скошенная книзу. Те же непропорционально длинные руки с крупными кистями. И совершенно другая улыбка – широкая, открытая. Такой у Павла не бывало.
Я перевернула фотографию. На обороте синей ручкой, женским почерком: «Тимофей, 17 лет. Сентябрь 2024».
Второй предмет – стопка квитанций. Их было много. Почтовые переводы. «Почта России», бланки разных лет – от бледно-зелёных старых до бело-синих новых. Каждый – на одно имя: Кузнецова З.Н., и далее – индекс и город.
Я раскладывала квитанции на столе, и руки уже не тряслись. Сработал рабочий режим: разобрать, посчитать, зафиксировать. Две тысячи рублей – в две тысячи восьмом. Две пятьсот – в десятом. Три тысячи – в четырнадцатом. Четыре – в двадцатом. Пять тысяч – в двадцать пятом. Последний перевод – октябрь две тысячи двадцать пятого, за два с половиной месяца до смерти.
Сто девяносто три квитанции. Не каждый месяц – бывали пропуски в два-три месяца, видимо, когда пенсия уходила на лекарства или ремонт. Но в среднем – раз в месяц на протяжении семнадцати лет.
Клавдия Самсоновна жила на пенсию и небольшую ветеранскую надбавку. Она экономила – покупала крупу оптом, не включала горячую воду летом, перешивала старые вещи. Павел предлагал ей деньги каждый месяц, она отказывалась. Говорила: «Мне хватает. Лишних расходов нет». И при этом отправляла по три-четыре тысячи в Калугу.
На Тимофея.
Я посмотрела на фотографию ещё раз. Парень, рождённый в две тысячи седьмом, если считать от последнего Павлова письма. Сейчас ему восемнадцать. Та же линия подбородка, те же руки. Мой муж в юности – если бы мой муж в юности улыбался шире и не прятал глаза.
Я достала молитвослов. Потёртый кожаный переплёт, закладка из тонкой ленточки. Забрала его из квартиры не думая – решила отдать кому-нибудь из прихожанок. Между страницами лежала маленькая бумажная иконка Богородицы, какие покупают в церковных лавках. На обороте – номер мобильного телефона. Мелкий почерк Клавдии. И буква «З» рядом с номером.
Я записала цифры в блокнот. Закрыла молитвослов. Убрала всё обратно в коробку. Легла спать. Не спала до четырёх утра.
***
Три дня я ходила на работу, проверяла накладные, пересчитывала рулоны ткани на складе и думала. Думала, когда шла к автобусной остановке утром. Когда обедала в столовой, ковыряя рис. Когда ехала домой, глядя в окно маршрутки на мартовский тающий снег. На второй день ошиблась в подсчёте – перепутала артикулы двух рулонов. Начальница Вера Ильинична заметила и удивилась: за двенадцать лет я не путала артикулы ни разу. Я сослалась на усталость. Она кивнула и не стала допрашивать. Хорошие начальницы чувствуют, когда лучше не трогать.
На второй день, в обеденный перерыв, я зашла в подсобку склада. Достала телефон. Набрала номер из молитвослова.
Пять гудков. Шесть. Я уже думала, что ошиблась.
– Алло? – Голос был низкий, ровный.
– Здравствуйте. Меня зовут Лариса. Я невестка Клавдии Самсоновны.
Пауза. Долгая. Я слышала, как на том конце женщина переложила трубку из руки в руку.
– Я слушаю, – сказала она. Голос не изменился, но стал тише.
– Клавдия Самсоновна умерла в январе. Я разбираю её вещи. Нашла письма. Квитанции. И фотографию.
Ещё одна пауза. Вздох – не показной, не театральный. Просто выдох, после которого нужно набрать воздуха заново.
– Она предупреждала, что когда-нибудь так будет, – сказала женщина. – Давайте я расскажу. Это проще по телефону. Глаза в глаза я, наверное, не смогла бы.
И она рассказала.
Зою звали Зоя Николаевна Кузнецова. Ей было сорок шесть. Работала мастером на мебельной фабрике. Павла встретила в две тысячи пятом, когда он приезжал на их предприятие настраивать станки. Ей тогда было двадцать пять. Ему – тридцать один.
– Роман длился полтора года, – сказала она. – Он приезжал раз в два месяца. Я знала, что он женат. Он не врал, не прятал. Говорил, что запутался. Мне было двадцать пять, я верила, что всё как-нибудь разрешится.
– Он писал между поездками, – сказала я.
– Да. Тогда не у всех были телефоны с интернетом. Он писал от руки, отправлял почтой. Я хранила.
– Как письма оказались у свекрови?
– Я сама привезла. В две тысячи седьмом. Когда поняла, что беременна.
Я записывала в блокнот – привычка. Дата. Факт. Источник. Как будто заполняла акт инвентаризации, а не разговаривала с женщиной, которую любил мой муж.
– Павел к тому времени уже не ездил в Калугу, – продолжала Зоя. – Его перевели. Я позвонила ему. Он не ответил. Позвонила ещё – номер оказался отключён. Тогда я нашла адрес его матери. В одном из писем он упоминал город и район.
– И вы поехали к Клавдии.
– Да. С письмами. Мне не нужны были деньги – тогда я ещё об этом не думала. Мне нужно было, чтобы кто-то из его семьи знал. Чтобы ребёнок не был полностью ничей.
Я представила эту сцену. Молодая женщина в чужом городе звонит в дверь незнакомой пожилой женщине и протягивает пачку конвертов. И Клавдия Самсоновна – прямая спина, тонкие губы, взгляд делопроизводителя, привыкшего читать документы и тут же определять суть – берёт эти конверты, молча читает. И принимает решение.
– Она не сказала Павлу? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– Нет. Она сказала мне: «Если он узнает, разрушит обе семьи и не построит ни одной. Я знаю своего сына. Он будет метаться, пока не сломает всё вокруг». А потом спросила: «Вам нужна помощь?»
– И начала переводить деньги.
– Не сразу. Тимофей родился в августе две тысячи седьмого. Клавдия Самсоновна приехала в октябре. Одна. Посмотрела на внука, подержала на руках. С декабря начала переводы. Регулярно, каждый месяц. Небольшие суммы, но они ложились как по часам. Она говорила: «Я делопроизводитель. У меня всё по графику».
– Семнадцать лет, – сказала я.
– Да. Она приезжала раз-два в год. Тимофей звал её баба Клава. Она представилась ему крёстной. Он верил. Дети верят, если взрослые говорят уверенно.
– Какой он? – спросила я и тут же удивилась собственному вопросу.
Зоя помолчала. Потом ответила – медленнее, подбирая слова:
– Учится на электрика в колледже. Руки ловкие. Любит чинить всё подряд – соседи несут ему чайники, утюги. Он берётся и не отказывает. Клавдия Самсоновна последний раз приезжала в сентябре. Тимофей тогда поступил. Она его поздравила, подарила часы. И сказала мне: «Весь в отца – инженер от природы».
Инженер. Павел чинил дома всё сам – от розеток до стиральной машины. Тимофей не мог этого знать, не мог подсмотреть. Просто унаследовал.
– Она тогда сказала нам с Павлом, что едет к подруге Любе, – проговорила я.
– Я знаю. Она всегда так говорила. «Люба» – это был наш пароль. Если звонила и упоминала Любу, значит, будет в Калуге на следующей неделе. Если не упоминала – значит, перевод придёт позже обычного.
Я замолчала. За стеной подсобки грохотал погрузчик – рабочие перетаскивали рулоны на второй склад. Обычный день. Обычные звуки. А я стояла с блокнотом и узнавала, что у моего мужа есть сын, что свекровь восемнадцать лет его растила, и что деньги, от которых Клавдия отказывалась, ей были нужны – но для другого.
– Зоя Николаевна, – сказала я. – Павел не знает? Ни про Тимофея, ни про мать?
– Ничего. Клавдия Самсоновна просила. Говорила: «Пусть живут, как живут. Я справлюсь сама».
– Она справилась, – ответила я. И услышала, как Зоя на том конце коротко втянула воздух.
– Да, – сказала она. – Справилась.
Я поблагодарила и положила трубку. Перерыв заканчивался. Нужно было идти принимать партию хлопка из Иваново. Я убрала блокнот в карман халата и вышла из подсобки. Вера Ильинична что-то спросила, я ответила на автомате. Весь остаток дня я работала, считала, записывала – а внутри, как фоновая программа, не затихая, крутилось одно: сто девяносто три квитанции. Семнадцать лет. Мальчик с Павловыми руками.
***
Три вечера подряд я сидела на кухне после того, как Павел засыпал.
В первый вечер злилась. На Павла – за ту давнюю ложь. На Клавдию – за молчание. На Зою – за то, что согласилась на такие условия. На себя – за слепоту. Были же поездки в Калугу. Было калужское тесто «от подруги Любы». Были Клавдиины отказы от денег. Я перебирала факты, как карточки товара, и злость работала сама, без усилий. Хотелось позвонить Павлу на завод и спросить прямо: «Ты помнишь Зою?» Но я не позвонила. Потому что знала: он скажет «да, помню» и замолчит. И разговор увязнет, как всегда.
Во второй вечер я достала спички. Коробок лежал на полке рядом с плитой – мы иногда зажигали свечи, когда отключали свет. Я поднесла спичку к первому конверту. Бумага была сухая, двадцатилетняя – вспыхнула бы за секунду. Одно движение – и двенадцать писем превратятся в пепел. Потом квитанции. Потом фотография. Коробка станет пустой. Можно будет поставить её обратно на антресоли, за рулон обоев, где она простояла столько лет. Павел не узнает. Зоя промолчит – она привыкла. Тимофей проживёт без отца, как жил до сих пор.
Я держала горящую спичку и думала: это ведь именно то, что сделала Клавдия. Приняла решение за всех. Спрятала правду на антресоли. Решила, что так лучше.
Спичка догорела до пальцев. Я затушила её о блюдце и сидела, глядя на тёмный кружок гари на белом фарфоре.
Потому что вспомнила. Клавдия позвонила мне за три недели до смерти. Обычный звонок – спрашивала, как дела у Сони в ординатуре, жаловалась на давление, просила привезти яблок с рынка. А перед тем как положить трубку, сказала: «Лариса, если что – в квартире на антресолях коробка. С надписью «зима». Не выбрасывай. Разберись».
Я тогда подумала – документы на квартиру. Или старые сберкнижки. Она имела в виду другое.
Клавдия Самсоновна оставила коробку мне. Не Павлу. Не кому-то ещё. Мне. Она не позвонила сыну и не сказала: «Разберись со своими ошибками». Она позвонила мне. Потому что знала: Павел промолчит. Он промолчал двадцать лет про роман. Промолчит ещё двадцать про сына, если дать ему такую возможность. А Тимофею уже восемнадцать, он учится, чинит соседям чайники и рисует домики для бабы Клавы, которая умерла. И он не знает, кто его отец.
На третий вечер я позвонила Зое снова.
– Зоя Николаевна. Тимофей знает, что Клавдия умерла?
– Да. Я ему сказала. Он молчал два дня. А потом спросил: «Мам, а она правда была моя крёстная? Или кто-то другой?»
– Что вы ответили?
– Что правда крёстная. Я не умею врать так, как Клавдия Самсоновна. Но стараюсь.
– Вы хотели бы, чтобы он знал про отца?
Пауза. Длиннее, чем в первый раз. Я слышала, как она переставила что-то на столе – кружку, тарелку.
– Я хотела бы, чтобы он решил сам, когда вырастет. Но он уже вырос. Ему восемнадцать. А я так и не сказала.
– Я скажу Павлу, – произнесла я. – Не за вас. За себя. Потому что я не хочу прожить ещё двадцать лет, зная то, что знаю, и делая вид, что не знаю.
Зоя помолчала.
– Клавдия Самсоновна говорила, что вы сильная. Что Павлу повезло больше, чем он понимает.
Я не знала, что на это ответить. Товаровед на текстильном складе, пятьдесят лет, привычка записывать всё в блокнот. Но Клавдия выбрала меня. Значит, видела что-то, чего я сама в себе не замечала.
Соне я не стала звонить. Пока. Дочери двадцать пять, она проходит ординатуру, живёт в общежитии при больнице, работает по шестнадцать часов. Я не имела права обрушить на неё это по телефону. Но понимала: скоро придётся. У неё есть брат, и она об этом узнает. Не сегодня – но скоро.
***
Павел пришёл с работы в семь. Разулся в коридоре. Я слышала, как он повесил куртку на крючок, как хлопнул дверцей шкафа, как прошёл мимо ванной, не заходя. Обычные звуки обычного вечера. Двадцать восемь лет подряд – одни и те же.
Он зашёл на кухню.
Я разложила всё. Двенадцать конвертов – слева, по датам, как карточки в картотеке. Квитанции – справа, стопкой, перетянутой аптечной резинкой. Фотографию Тимофея – в центре, лицом вверх. Молитвослов Клавдии – с краю, раскрытый на странице с иконкой и номером телефона.
Павел остановился в дверном проёме. Увидел конверты. Увидел свой почерк.
Он не спросил «что это?». Двадцать лет – срок, за который можно забыть интонацию голоса, но не собственный наклон букв.
– Это было на антресолях у твоей матери, – сказала я. – В коробке «зима тридцать восемь». Она хранила всё.
Павел сел на табуретку. Не на стул – на самый край, как будто готовился встать. Он всегда так садился, когда нервничал: на краешек, длинные руки повисали вдоль тела.
– Я закончил это в шестом году, – сказал он. Голос не виноватый – скорее усталый. Как у человека, который нёс мешок через весь город и наконец поставил на землю. – Лариса, я закончил. Давно.
– Я знаю, – ответила я. – Я прочитала все двенадцать писем. Но ты не знаешь главного.
Я подвинула к нему фотографию. Он посмотрел. Секунду, две, три. Лицо не изменилось. Потом он взял фотографию обеими руками и поднёс ближе к глазам. Кожа на висках побелела, натянулась.
– Это… – начал он и не закончил.
– Тимофей. Ему восемнадцать. Он сын Зои. И твой.
Павел не отвёл взгляда от фотографии. Он смотрел так, как смотрят в зеркало, в котором отразился не ты сегодняшний, а ты тридцать лет назад. Те же плечи. Те же руки. И чужая – незнакомая – широкая улыбка.
– Мать знала? – спросил он. Не «откуда это» и не «ты уверена». «Мать знала?» – вот что ударило его первым.
– С две тысячи седьмого. Зоя приезжала к ней с твоими письмами. Клавдия Самсоновна решила тебе не говорить. Она помогала Зое – переводила деньги, ездила к Тимофею. Семнадцать лет.
– Поездки к Любе, – сказал Павел. Он произнёс это тихо, почти себе.
– Да.
Он положил фотографию на стол. Лицом вверх. Провёл пальцем по краю – тем же движением, которым на работе проверял кромку стального листа: медленно, вдоль, не отрывая подушечку.
– Она боялась, что ты всё сломаешь, – сказала я. – Обе семьи. И не построишь ни одной. Так она объяснила Зое.
Павел нагнулся вперёд. Лицо – в ладони. Не заплакал. Он не умел. Просто сидел согнувшись и дышал. Я видела, как поднимаются и опускаются его плечи – узкие, как у мальчика на фотографии.
Я не стала подходить и не стала обнимать. Вместо этого достала из кармана халата открытку. Небольшую, с калужским гербом на лицевой стороне. Нашла её на холодильнике Клавдии, под магнитом с видом набережной. На обороте – крупный подростковый почерк: «Дорогая баба Клава, спасибо за пряники. Тимофей». И рисунок: домик с дымом из трубы, солнце, дерево. Почерк четырнадцатилетнего мальчика, который рисует для бабушки домик.
Калужское тесто. Пряники. Клавдия всегда говорила, что ей «подруга Люба присылает». А она сама отправляла их внуку, и он благодарил.
Я положила открытку перед Павлом.
Он поднял голову. Прочитал. Перевернул. Увидел домик. Долго смотрел на рисунок – наклон головы влево, как у парня на фото, как у него самого на нашей свадебной карточке.
– Что мне делать? – спросил он.
– Мне не нужен твой ответ прямо сейчас, – ответила я. – Но вот что я решила.
Он поднял глаза. Впервые за весь вечер – не на стол, не на фотографию, не в собственные ладони. На меня.
– Я больше не буду жить в доме, где правду прячут на антресоли в коробках из-под обуви, – сказала я. Голос был ровный. Тот самый голос, которым я на складе диктую результаты пересчёта: цифры, названия, итоги. – Отныне мы будем говорить. Про Тимофея – с ним и с Соней. Про нас – друг с другом. Я не знаю, чем всё закончится. Но молчать я больше не стану.
Павел кивнул. Медленно, будто шея подчинилась не сразу.
– Хорошо, – сказал он.
Я взяла открытку с рисунком и вышла в коридор. На нашем холодильнике, под магнитом с расписанием маршруток, висела фотография Сони на выпускном и новогодний снимок, на котором Клавдия Самсоновна стоит в своём вечном пуховике, сложив руки на груди, и смотрит в камеру так, будто знает о нас всё. Я приклеила открытку рядом. Тимофеев домик оказался между Сониной улыбкой и Клавдиным взглядом.
Потом вернулась на кухню. Павел сидел за столом среди писем, квитанций и фотографии собственного сына. Он уже не прятал лицо. Он смотрел перед собой, и молчание его было другим – не тем, за которым прячут, а тем, из которого собираются с силами.
Я выключила верхний свет, оставила только лампу над столом и села напротив. Торопиться было некуда. Вся правда лежала между нами – разложенная, посчитанная, с датами. Как инвентаризационная ведомость, которую осталось подписать вдвоём.
