— Доброе утро, Елена Ивановна, — сказал Арсений, поднимаясь ей навстречу. — Кофе мне? Вы святая женщина.
— Обычная, — ответила она и протянула чашку. — Держите крепче, а то улетит.
Арсений усмехнулся и придержал ближайшее надгробие ногой.
— Реквизит новый, еще не обвыкся у вас во дворе. Как и я, впрочем.
— Ничего, за неделю привыкнет. — Елена присела на ступеньку крыльца, поставила чашку на колено. — Скажите, а вот эти, что справа, они точно устоят? Ветер сегодня обещали сильный.
— Утяжелили песком снизу. Должны стоять. — Арсений посмотрел на нее внимательно. — Вы как вообще? Не жалеете, что согласились двор под съемки отдать?
Елена пожала плечами.
— Двор мой. Что хочу, то и делаю.
Она сказала это ровно, но с каким то особенным нажимом, будто эта фраза была ей самой не совсем привычна на языке. Арсений это заметил, но переспрашивать не стал. Он вообще был человеком спокойным, немногословным, из тех режиссеров, что больше слушают, чем говорят.
— У нас сегодня сцена на закате снимается, — сказал он, доставая блокнот. — Массовка подтянется к четырем. Вам с утра еще нужно будет уточнить с электриком насчет розетки в сарае, если не сложно.
— Не сложно, — кивнула Елена. — Я привыкла с бумагами и подключениями возиться. Тридцать два года бухгалтером отработала, меня цифрами и проводами не напугать.
Она отпила кофе и посмотрела на пенопластовые холмики, на бумажные кресты, которые слегка покачивались от утреннего сквозняка. Странная получалась картина. Ее двор, ее яблони, посаженные еще двадцать лет назад, а среди них декорации чужой истории про какую то старую усадьбу и семейное проклятие.
Но ей это, как ни странно, нравилось. Нравилось, что двор занят делом, а не пустует, как раньше. Нравилось, что вокруг ходят люди, говорят про свет, про кадр, про мотивацию персонажа, и никто, ни один человек, не спрашивает у нее, почему в доме до сих пор старые обои или почему она не поставила теплицу побольше, как у соседки.
— Хороший у вас кофе, — сказал Арсений, допивая. — Крепкий. Как вы сами.
Елена улыбнулась краешком губ.
— Я не крепкая. Я просто привыкла все делать сама.
Она хотела добавить что то еще, но в этот момент калитка со скрипом отворилась, и во двор, не здороваясь, вошла Тамара.
Тамара была в цветастом платье, том самом, что она надевала на все семейные встречи последние лет пять, и в туфлях на невысоком каблуке, которые она называла «выходными». Следом за ней, поправляя телефон в руке, шла Кристина, тридцати четырех лет, в узких джинсах и с выражением лица человека, которому уже заранее все надоело.
— Леночка! — воскликнула Тамара, раскидывая руки, будто собиралась обнять, хотя расстояние между ними было еще метров десять. — А мы к тебе, а у тебя тут… что это вообще такое?
Она замерла, глядя на пенопластовые надгробия.
— Это что, ты кладбище себе во дворе устроила?
— Это реквизит, Тамара Петровна, — вежливо ответил Арсений, вставая. — Мы снимаем сериал, Елена Ивановна любезно предоставила участок под площадку.
— Реквизит, — повторила Тамара, будто пробуя слово на вкус. — Ну надо же. А я думала, свихнулась моя золовка на старости лет.
Кристина за ее спиной фыркнула, не отрываясь от телефона.
Елена медленно поднялась со ступеньки, поставила чашку на перила.
— Здравствуй, Тамара. Здравствуй, Кристина. Вы по делу или как обычно, без предупреждения?
— Ну вот, началось, — Тамара всплеснула руками. — Я к ней с добрым сердцем, а она уже колется.
Арсений тактично отступил на пару шагов, сделав вид, что его заинтересовал провод у ближайшего кабеля.
— Леночка, — начала Тамара, понижая голос до того особенного, доверительного тона, которым обычно предваряют самые неприятные просьбы. — У нас же дело серьезное. Кристиночка свадьбу играет через месяц.
— Поздравляю, — сдержанно сказала Елена, глядя на племянницу.
Кристина наконец подняла глаза от телефона.
— Спасибо, теть Лен. Так вот, мы хотели у тебя тут во дворе банкет провести. Ты же знаешь, у нас всегда так было. У тебя участок большой, беседка красивая, яблони эти цветут обычно к тому времени.
Елена почувствовала, как что то внутри нее сжалось, знакомое, привычное ощущение, которое она испытывала последние лет пятнадцать каждый раз, когда родня приезжала с очередной просьбой, произнесенной тоном не просьбы, а уведомления.
— У меня, как видишь, съемки, — сказала она, кивнув в сторону надгробий. — Площадка занята до конца месяца.
— Ну так это же не весь месяц, — вмешалась Кристина, убирая наконец телефон в карман. — Свадьба двадцать восьмого числа. Ты же можешь их попросить пораньше закончить.
— Кристина, — сказала Елена спокойно, — я не могу распоряжаться графиком чужой съемочной группы. У них контракт, у них расписание.
— Ну ты дай мне номер продюсера, я сама с ним договорюсь, — не сдавалась племянница. — Мне что, из за твоей прихоти теперь свадьбу в кафе переносить? Ты представляешь, сколько это денег?
Елена почувствовала, как в груди начинает подниматься что то похожее на волну, тяжелую и горячую, ту самую волну, которую она годами училась в себе гасить.
— Кристина, — повторила она тверже, — это мой дом. Мой двор. И я, как хозяйка, решаю, что в нем происходит.
— Ой, ну вот, — Тамара всплеснула руками, обращаясь будто бы к невидимому зрителю. — Вот она, благодарность. Мы столько лет вам с Славиком помогали, и дом обживать, и с ремонтом, а теперь она нам про хозяйку рассказывает.
Елена молчала, глядя на золовку. В этот момент, посреди двора, среди пенопластовых надгробий и щебечущих ассистентов режиссера, ей вдруг вспомнился один майский день много лет назад.
Тогда они с мужем только достроили второй этаж. Пахло свежей штукатуркой, на полу еще лежала пленка, а Елена бегала с тряпкой, стараясь отмыть подоконники до блеска, потому что ждала гостей. Не Тамару она ждала, если честно. Хотела просто отдохнуть на майских, посадить рассаду, повозиться с грядками.
Но Тамара приехала без звонка, с двумя сумками и с той же Кристиной, тогда еще совсем девочкой, лет двенадцати. «Мы же ненадолго, Леночка, недельки на две максимум, у нас с квартирой ремонт, деваться некуда».
Недельки на две растянулись на три недели. Елена тогда молчала. Готовила на пятерых, стирала на пятерых, слушала, как Тамара обсуждает с соседками, какие в доме «неудобные полы» и «слишком маленькая кухня для такой семьи».
А потом, когда гости уехали, Елена нашла в сарае половину своих закруток, которые она делала все лето. Забрали, не спросив. «Ты же не обеднеешь, у тебя огород большой».
Она тогда не сказала ни слова. Проглотила, как глотала всегда.
— Леночка, ты меня слышишь? — голос Тамары вернул ее в настоящее.
— Слышу, — тихо сказала Елена. — Я все прекрасно слышу, Тамара.
— Так что там со свадьбой?
— Свадьбы во дворе не будет. Я уже все объяснила.
— Ну ты же можешь просто… — начала Кристина, но Елена перебила ее, впервые за долгое время повысив голос:
— Не могу. И не буду.
Повисла пауза. Тамара смотрела на нее с тем особенным выражением лица, которое бывает у человека, который никак не ожидал отказа и теперь спешно ищет новый угол атаки.
— Ты знаешь, — сказала она медленнее, — я вообще не понимаю, что с тобой случилось. Раньше ты нормальная была. Пускала нас, помогала. А теперь что, из за этих съемок возгордилась?
— Раньше я просто молчала, Тамара, — ответила Елена ровно. — Это разные вещи.
Арсений, стоявший неподалеку с блокнотом, деликатно кашлянул.
— Прошу прощения, дамы, у нас через полчаса группа подъедет на репетицию. Может, продолжите разговор в доме?
— Да мы уже почти закончили, — резко сказала Тамара, глядя на Елену. — Просто хотела понять, стоит ли звонить Славику насчет всего этого.
При упоминании мужа что то дрогнуло в лице Елены, но она быстро взяла себя в руки.
— Звони, если хочешь. Он тебе то же самое скажет.
— Ну посмотрим, — Тамара поправила сумочку на плече, взглядом окинула двор, будто прикидывая, сколько столов сюда влезло бы, если бы не эти нелепые надгробия. — Мы еще вернемся, Леночка. Разговор не окончен.
Она развернулась и, цокая каблуками, пошла к калитке. Кристина, бросив на Елену последний раздраженный взгляд, поплелась за ней.
Когда калитка закрылась, во дворе стало непривычно тихо. Только ветер шевелил бумажные кресты да где то за забором лаяла соседская собака.
Арсений подошел ближе.
— Все нормально?
— Нормально, — Елена улыбнулась, но улыбка вышла усталой. — Родня. У всех бывает.
— У меня теща похожая, — признался Арсений. — Правда, живет далеко, спасает.
Елена засмеялась, впервые за это утро по настоящему, без напряжения.
— Повезло вам.
Она подняла свою чашку с перил, уже остывшую, и допила залпом. Кофе горчил, но горечь была привычной, почти домашней.
Через час на площадку подтянулась вся группа. Загудели генераторы, кто то устанавливал свет, гримеры разложили чемоданчики прямо на веранде. Елена наблюдала за этим со своего места у окна кухни, готовя обед на всех, потому что так уж повелось за эти две недели съемок.
Она резала овощи и думала о том, как странно устроена жизнь. Тридцать лет она была той женщиной, которая всегда «разруливает». Разруливала конфликты между мужем и его матерью, между его сестрой и соседями, между собственными желаниями и чужими ожиданиями.
Она вспомнила еще один эпизод, случившийся лет десять назад. Тогда Тамара приехала с претензией, что Елена, дескать, «неправильно ведет хозяйство», потому что развела слишком много цветов вместо грядок. «Мы же на еде экономим, а ты тут красоту разводишь». Тогда Елена, помнится, извинилась. Извинилась за собственные флоксы в собственном саду.
Сейчас, вспоминая тот разговор, она чувствовала не злость, а какое то странное, тихое сожаление. Не о том, что тогда извинилась, а о том, сколько лет ей понадобилось, чтобы понять, что извиняться было не за что.
Телефон на подоконнике завибрировал. Звонил муж.
— Слав, привет, — сказала она, вытирая руки о полотенце.
— Лен, привет. Тамара мне тут звонила, — голос мужа звучал устало, с той характерной ноткой раздражения, которая появлялась у него всегда, когда родня начинала «доставать» и его тоже, а не только жену. — Говорит, ты им во дворе свадьбу не разрешаешь устроить.
— Не разрешаю, — подтвердила Елена спокойно. — У меня съемки, Слав, я же тебе рассказывала.
— Да я помню, — он вздохнул. — Она мне тут целую лекцию прочитала про то, какая ты стала.
— И что ты ей сказал?
Повисла пауза. Елена слышала на том конце шум, будто муж шел по коридору, кто то говорил рядом с ним, потом хлопнула дверь.
— Я ей сказал, что она достала, если честно, — резко сказал Вячеслав, и голос у него зазвенел непривычным раздражением. — Я ей сказал, что если она еще раз позвонит мне на работу с жалобами на тебя, я вообще трубку брать перестану. Что у нас с тобой свой дом, свои дела, и нечего лезть.
Елена замерла, держа телефон у уха. Она давно не слышала мужа настолько злым, направленным именно на сестру, а не на нее.
— Слав, ты серьезно ей это сказал?
— Серьезно. Достало это все, Лен, если честно. Столько лет одно и то же. То ей должны, то Кристине должны. А то, что у нас с тобой своя жизнь, это как будто вообще не считается.
Елена молчала, чувствуя, как к горлу подступает что то теплое, похожее на облегчение, смешанное с давней, застарелой обидой. Она хотела сказать что то в ответ, но в этот момент раздался громкий стук в дверь.
— Слав, мне надо идти, — сказала она быстро. — Перезвоню вечером.
— Давай, — ответил муж и, помедлив, добавил: — Ты там держись. Я тебя правда поддерживаю, Лен. Просто устал я разруливать это все на расстоянии.
Он бросил трубку раньше, чем она успела ответить. Резко, будто разговор ему самому дался нелегко.
Елена положила телефон на стол и вышла на крыльцо.
Там уже снова стояла Тамара, но выглядела она теперь иначе. Лицо у нее было бледное, губы поджаты, а руки, обычно активно жестикулирующие, теперь просто висели вдоль тела.
— Ты слышала? — тихо спросила Тамара, глядя куда то в сторону.
— Что слышала?
— Слава. Он мне такое сказал. — Тамара смотрела на Елену с выражением, в котором смешались растерянность и что то похожее на первое, самое первое понимание. — Он никогда так со мной не разговаривал.
— Может, стоило раньше прислушаться, — тихо сказала Елена, не желая, впрочем, добивать.
Тамара ничего не ответила. Она стояла посреди двора, среди пенопластовых надгробий, будто сама превратилась в один из этих реквизитных предметов, застывшая и растерянная.
Из за угла дома, все еще держа телефон в руке, показалась Кристина.
— Что, теть Тома, что случилось? — спросила она, но, увидев лицо тетки, осеклась.
— Ничего, — резко сказала Тамара, беря себя в руки. — Ничего не случилось. Просто твой дядя устал, вот и все. Он не со зла.
— Не со зла? — Кристина нахмурилась. — Он что, тоже против свадьбы теперь?
— Он сказал, что это не наше дело, где ты будешь свадьбу играть, — ответила Тамара сухо. — Сказал, дом не наш, и точка.
Кристина повернулась к Елене, и на ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, злость, а потом снова та самая детская обида, с которой она, кажется, не расставалась с двенадцати лет.
— Ну и пожалуйста, — бросила она, вздергивая подбородок. — Обойдемся без вашего двора. Только учти, тетя Лена, все будут знать, какая ты на самом деле.
— Пусть знают, — спокойно ответила Елена. — Мне скрывать нечего.
Кристина фыркнула и, резко развернувшись, двинулась в сторону декораций, туда, где стояли пенопластовые надгробия с бумажными крестами.
— И вообще, — крикнула она через плечо, — что это вообще за нелепость! Кладбище какое то бутафорское во дворе развели, а нормальным людям места нет!
Она подошла к ближайшему надгробию и, явно на эмоциях, толкнула его ногой.
Пенопласт, впрочем, не поддался так, как она ожидала. Внутри был утяжелитель, о котором говорил Арсений, и надгробие лишь качнулось, но устояло. Кристина, не рассчитав силу удара и не ожидавшая сопротивления, потеряла равновесие.
Она взмахнула руками, попыталась ухватиться за соседний бумажный крест, но тот, будучи легким и совершенно не предназначенным для подобных нагрузок, просто переломился пополам у нее в руке.
Кристина, уже теряя равновесие полностью, шагнула назад и попала прямо в широкий поднос с бутафорской кровью, который реквизиторы приготовили заранее для вечерней сцены. Клюквенный сироп с добавлением чего то темного, специально сваренный, чтобы выглядеть натурально в кадре, растекся широкой лужей по земле.
Раздался громкий всплеск, а следом крик Кристины, полный не боли, а чистого возмущения.
Она сидела прямо в этой луже, в своих узких джинсах и светлых кроссовках, а по подолу белой блузки уже расползалось темно красное пятно.
— Да что за!.. — закричала она, пытаясь подняться, но туфли скользили в липкой жиже, и она снова села, теперь уже боком, испачкав рукав.
Со стороны площадки к месту действия уже спешили несколько человек из съемочной группы, реквизиторы с полотенцами, кто то из ассистентов с явным ужасом на лице глядел на разлитую бутафорскую кровь, которую еще предстояло восстановить к вечерней сцене.
Елена стояла на крыльце и смотрела на всю эту картину с холодным, почти отстраненным спокойствием.
Она не злорадствовала. Не было в ней того чувства мелкого торжества, которое, наверное, ожидал бы увидеть посторонний зритель этой сцены. Было, скорее, ощущение какой то закономерности. Будто мир сам, без ее участия, расставил все на свои места.
— Кристина, — сказала она ровно, спускаясь по ступенькам, — блузка твоя, боюсь, не отстирается. Это специальный состав, он глубоко в ткань въедается.
— Да мне плевать на блузку! — взвизгнула Кристина, поднимаясь наконец на ноги с помощью подоспевшего ассистента. — Смотри, что с джинсами! Это же дорогие джинсы!
— Мне жаль, — сказала Елена без всякого выражения в голосе. — Но декорации трогать не стоило.
Тамара, все еще стоявшая на месте с бледным лицом, теперь смотрела то на племянницу, покрытую бутафорской кровью, то на Елену, и, кажется, впервые за долгое время не находила слов вообще.
Арсений подошел ближе, окинул взглядом разрушенный крест и растекшуюся лужу.
— Так, — сказал он деловито, обращаясь к реквизиторам, — восстанавливаем к пяти. Марина, займись составом, у нас должен быть запас. Кристина, если вам нужна помощь с одеждой, у нас есть аптечка и запасные полотенца в вагончике.
— Не нужна мне ваша помощь, — буркнула Кристина, отряхивая испорченные джинсы, что, впрочем, лишь размазывало пятна еще больше. — Я домой поеду.
— Поезжай, — тихо сказала Елена. — Только осторожнее за руль садись, руки все еще липкие.
Кристина бросила на нее уничтожающий взгляд, но ничего не ответила. Она подошла к тетке, взяла ее за локоть.
— Идем, теть Тома. Тут нам явно не рады.
Тамара, будто очнувшись, кивнула, но перед тем как двинуться к калитке, обернулась к Елене.
— Лена, — сказала она тихо, и в голосе ее впервые за долгое время не было ни капли привычного напора. — Мы правда так надоели тебе?
Елена посмотрела на золовку долгим взглядом.
— Не в этом дело, Тамара. Дело в том, что вы никогда не спрашивали. Просто приезжали и брали. А я никогда не отказывала.
— А теперь отказываешь.
— Теперь отказываю, — подтвердила Елена спокойно. — И буду отказывать впредь, если вы снова забудете спросить.
Тамара долго смотрела на нее, потом медленно кивнула, будто что то для себя решила, и, взяв Кристину под руку, пошла к калитке. Больше она ничего не сказала.
Когда за ними закрылась калитка, во дворе снова стало тихо, только теперь эта тишина была другой, спокойной, почти умиротворенной, несмотря на весь беспорядок с пролитой бутафорской кровью и сломанным крестом.
Елена постояла немного, глядя на опустевший двор, потом повернулась и пошла в дом. Ей нужно было заварить чай, и руки у нее слегка дрожали, но не от страха, а от того особенного напряжения, которое отпускает тело только после долгого сдерживаемого разговора.
Съемки в тот день продолжились по расписанию. К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, а свет стал тем самым, «золотым», о котором так долго говорили операторы, все следы утреннего происшествия были устранены. Крест восстановили, лужу вычистили, новую порцию сиропа приготовили заново.
Елена вынесла во двор термос с горячим чаем, тот самый, который они с мужем покупали еще лет пятнадцать назад, большой, зеленый, с плотно завинчивающейся крышкой. Она поставила его на складной столик неподалеку от съемочной площадки, туда, где обычно во время перерывов собирались уставшие члены группы.
Арсений, освободившись на минуту от режиссерских забот, подошел к ней.
— Спасибо вам, — сказал он, наливая себе чай в пластиковый стаканчик. — За все. И за двор, и за терпение с этой историей утренней.
— Не за что, — Елена улыбнулась, глядя на закатное небо, окрашивающее пенопластовые надгробия в теплый оранжевый цвет. — Мне самой, если честно, полезно было это все увидеть со стороны.
— В смысле?
— В смысле, что иногда нужно, чтобы кто то другой построил декорации в твоем дворе, чтобы ты сама поняла, где заканчивается твоя территория, а где начинается чужая.
Арсений посмотрел на нее внимательно, но переспрашивать не стал. Он умел, когда нужно, просто помолчать.
Они стояли рядом, глядя на съемочную площадку, где гримеры поправляли последние детали костюмов, а оператор проверял свет перед решающим дублем.
— Как думаете, — сказал наконец Арсений, — родня ваша еще приедет?
— Приедет, — Елена усмехнулась. — Куда они денутся. Но, думаю, теперь хотя бы позвонят заранее.
— А вы что им скажете, если снова про свадьбу заведут?
Елена помолчала, глядя на закат.
— Скажу, что двор мой. Как и говорила. Просто теперь, наверное, скажу это увереннее.
Арсений кивнул, допивая чай.
— Хороший у вас чай, кстати. Как и кофе утром.
— Я вообще неплохо завариваю, — сказала Елена с легкой улыбкой. — Тридцать лет практики, знаете ли. На всех варила, кроме себя.
— А теперь?
— А теперь, наверное, начну и для себя тоже.
Она отпила из своей чашки, глядя, как последние лучи солнца скользят по верхушкам яблонь, по крышам пенопластовых надгробий, по всему этому странному, но каким то образом ставшему уже привычным двору.
— Кстати, — сказал Арсений, убирая пустой стаканчик, — а вы завтра будете дома? У нас еще одна сцена намечена, финальная, с погоней между надгробиями. Может понадобится ваша помощь с розетками снова.
— Буду, — кивнула Елена. — Куда я денусь.
— Тогда, — Арсений улыбнулся, впервые за весь день по настоящему широко, — приезжайте… то есть, простите, вы уже дома. Значит, до завтра тогда.
Елена засмеялась, легко, без напряжения, впервые, кажется, за весь этот долгий день.
— До завтра, Арсений.
Он кивнул и пошел обратно к площадке, где его уже звали по рации. Елена осталась стоять одна возле термоса, глядя, как гаснет закат над ее двором, над яблонями, над пенопластовыми надгробиями, которые завтра снова будут играть роль чужой истории.
Она подумала о муже, о том разговоре, который случился утром, и о том, который еще предстоял вечером. Что она ему скажет? Расскажет ли про Кристину и разлитую бутафорскую кровь, про растерянное лицо Тамары у калитки? И что скажет он ей в ответ, теперь, когда впервые за долгие годы повысил голос не на нее, а на собственную сестру?
Она не знала ответов на эти вопросы. Но, глядя на закат, впервые за долгое время чувствовала, что это, пожалуй, нормально. Не все нужно решать сразу.
Некоторые двери можно оставить приоткрытыми. На завтра. На потом.
Она подняла термос, взвесила его в руке, будто прикидывая, хватит ли чая на утро, и медленно пошла в дом, оставляя двор на попечение сгущающихся сумерек и застывших в вечернем свете бутафорских надгробий, которые с этого дня, кажется, охраняли уже не только чужой вымышленный сюжет, но и её собственные, наконец то произнесенные вслух границы.
