Люба первый раз пришла к нам в июне, когда зацвел шиповник у калитки, который я сажала лет сто назад. Если бы я только знала, чем это в итоге обернется!
Дачу нашу я облагораживала практически в одиночку. Евгений работал вахтами на трубопрокатном и помогал редко. Я копала грядки и выполняла другую, в том числе мужскую работу. Высадила розарий, пригласила специалиста для выкапывания колодца, договорилась с плотниками.
Евгений, в общем-то, был мужик хороший, только тихий. Спросишь – промямлит, попросишь – сделает, но сам ничего не предложит.
Я давно привыкла к этому.
А потом на участке напротив появилась Люба. Стройная, подтянутая, с тяжелыми темными волосами, уложенными так, будто только вышла из салона. Разведена, одна, купила участок «для души».
Приходила к нам вечерами сначала за солью, потом за разговором, потом просто так, «на чай». Садилась, вздыхала, поправляла волосы и начинала:
– Ой, я даже не знаю, как вы тут справляетесь, у меня руки не из того места…
Евгений краснел и молчал.
Я тогда не думала ничего плохого. Ну, женщина одна, скучает, чай пьет с нами, что тут такого. Заваривала ей крепкий, с мятой из своего же огорода, доставала варенье. Конечно, немного раздражало, приходила она каждый вечер, ровно к восьми, когда я как раз собиралась отдохнуть на веранде с книжкой. Но я всегда старалась проявлять гостеприимство.
Баба Клава с соседнего участка, маленькая, сухая, с голосом, который слышно через три забора, как-то остановила меня у колодца.
– Наташ, а твой-то, когда тебя нет, к новенькой захаживает. Забор ей ладит. Ты в курсе?
Я засмеялась и махнула рукой, конечно, в курсе, он добрый, помогает. Баба Клава поглядела на меня с жалостью, которую даже не пыталась спрятать, и ушла к себе.
Вечером я поинтересовалась у мужа между делом, пока чистила кабачки:
– Ты, говорят, забор Любе чинишь?
Он заморгал, потом как бы нехотя проговорил:
– Ну да. Она попросила. Там рейки совсем сгнили, я заодно…
– Заодно, – повторила я. – А мне-то когда крыльцо подправишь? С весны прошу.
Евгений пообещал:
– На выходных, Наташ, на выходных.
«На выходных» ожидаемо не случилось. Крыльцо так и скрипело, а у Любы забор стоял ровный, свежевыкрашенный. Я всякий раз зачем-то задерживала на нем взгляд.
Как-то я взялась стирать его рубашки и обратила внимание: воротники пахли иначе. В голове у меня щелкнуло, но я не стала устраивать мужу сцену.
– Если хочешь помогать – помогай, – только и сказала я ему тем вечером. – Но открыто. Не за моей спиной.
Евгений закивал, заморгал и пообещал, что больше не пойдет к соседке. Я поверила, потому что хотела поверить.
А потом, когда мыла посуду после ужина, услышала, как за забором дети бабы Клавы кричали:
– Дядь Жень, дядь Жень, ты опять к тете Любе!
Ну вот и что с ним делать прикажете?
На следующий вечер Люба пришла снова, с банкой своего вишневого варенья. Дверь за ней еще не закрылась, а Евгений уже суетился, наливал ей чай…
Через пару недель я поехала в город за удобрениями. Евгений остался на даче. В бардачке я нашла чеки из строительного магазина: доски, краска, петли дверные, саморезы. Суммы небольшие по отдельности, но чеков было много. Дата на верхнем – начало лета…
Я положила их обратно.
Наши общие деньги… Карточка, на которую падала моя зарплата проводницы и его вахтовые. Я экономила на всем, а он покупал Любе доски и петли…
Вечером я молча открыла кошелек мужа, он лежал на тумбочке, как и всегда, вынула карту и положила в свою сумочку. Евгений заметил почти сразу.
Порылся в кошельке, посмотрел на меня, а я чистила яблоки, не поднимая головы, и буркнул:
– Карточку не видела?
– У меня, – отозвалась я.
Он посмотрел на меня, потом вздохнул и полез в шкаф, там, за стопкой полотенец, у него лежала заначка. Я знала про нее давно, но впервые подумала: а сколько он оттуда уже отдал?
В тот же вечер позвонила давняя подруга из Пензы Римма, с которой мы вместе работали на маршруте. Болтали про огород, про цены. И вдруг Римма проговорила между делом:
– А у Светки, помнишь, с нашего поезда? Мужа увели. Ходил все, помогал… Теперь живет с той, второй. Светка квартиру разменяла.
Я молчала в трубку так долго, что Римма переспросила:
– Наташ, ты тут?
– Тут, тут, – отозвалась я. – Связь плохая.
Я положила трубку и долго стояла у окна. Напротив, на Любином участке, горел свет. Я отвернулась и пошла стелить постель.
На следующей неделе к нам должна была приехать дочка Вера, которая жила и работала в другом городе. Мы с ней созванивались не очень часто, поэтому об отцовых похождениях она ничего не знала.
Готовясь к ее приезду, я наткнулась на телефон мужа. Он лежал на зарядке на кухонном подоконнике экраном вверх. Я сто раз проходила мимо, а потом экран мигнул, и я зачем-то глянула.
«Скучаю, приходи». Отправитель – «Л». Без фамилии, без фотографии, просто буква.
Я взяла телефон и начала читать. Переписка шла с весны.
Люба писала:
«Жду тебя».
«Принеси вина, того, нашего».
Евгений отвечал короткими сообщениями – смайлик, «скоро», «вечером приду». Ни одного «люблю», но от этого не легче, а наоборот, тяжелее почему-то. А потом я увидела фотографию.
Евгений и Люба сидели на нашей скамейке и что-то пили из наших бокалов. Они были из набора, который я берегла для праздников, хрустальные, мамины. Люба улыбалась, прижавшись к его плечу. На заднем плане – мой розарий…
Я положила телефон обратно. Потом пошла на кухню, поставила чайник. И там же, в ящике стола, мне попался незнакомый ключ. Ключ от Любиного дома. Конечно…
Я заскринила все сообщения, убрала ключ в карман и пошла готовить.
До самого дочкиного приезда я не поднимала эту тему. А вечером, когда мы накрыли стол и собрались люди, в том числе вездесущая Люба, я поняла: сейчас или никогда.
За столом шел обычный разговор про урожай, про погоду, про дорогу. Когда разлили чай, я встала.
– Вера, – начала я, – я хочу кое-что тебе показать.
Достала телефон из кармана, открыла галерею и начала читать:
– «Скучаю, приходи». Это недавнее совсем. А вот майское: «Жду тебя вечером, принеси вина». И вот фотография – на нашей скамейке. Вот, глянь.
Вера глянула фото, потом посмотрела на меня, и лицо у нее вытянулось. Евгений сидел, не двигаясь, его пальцы впились в ткань брюк на коленях, а потом расслабились. Я его опередила:
– Дача моя. А ты, – я посмотрела на него, – можешь идти к своей Любе. Вот ключ.
Я вынула найденный ключ и положила перед ним.
– Забирай. Квартиру и все остальное будем делить через суд.
Муж густо покраснел, но промолчал.
Люба встала. Ее тяжелые темные волосы мотнулись, и она вдруг перестала быть красивой – просто женщина с испуганным лицом.
– Наталья, ты все неправильно…
– Правильно, – отрезала я. – Все правильно.
Вера тоже вскочила.
– Мама! – воскликнула она. – Зачем?! Зачем ты при всех?!
Я посмотрела на дочь. Она стояла, вцепившись в край стола, и плакала злыми, сухими слезами.
– Ты сама виновата, – проговорила дочка. – Ты его годами пилила, ты только о даче, о грядках, о заборе. Он живой человек!
Я не стала ей ничего отвечать. Кажется, это было больнее всего, больнее переписки, больнее фотографии на скамейке.
Евгений ушел через два дня после того ужина. Не спорил, не просил. Просто ушел через калитку, к Любе, на соседний участок.
Живут теперь там, через дорогу. Я вижу их по утрам и все время отворачиваюсь, потому что привыкнуть к этому, оказывается, нельзя.
В поселке Любу больше не зовут на чай. Баба Клава перестала с ней здороваться. Другие соседи, когда встречают, кивают, но не останавливаются. Евгений с ними тоже не разговаривает, щурится и проходит мимо.
Вера общается с отцом, ездит к ним с Любой на выходные. Ко мне заходит, но не задерживается.
А я… живу. Подвязываю розы. Варю варенье только для себя, занимаюсь другими делами. И ни о чем не жалею.
