Муж позвал на праздник 30 родственников домой и сказал «приготовь еды». Я забронировала столик в ресторане. На одну
– Серёж, тридцать человек?
Я держала в руке листок, исписанный его почерком. Имена, имена, столбиком. Тётя Валя из Серпухова. Дядя Костя с супругой. Племянники, двоюродные братья, какая-то «Зинаида Петровна – подруга мамы». Я насчитала двадцать восемь и поняла, что считаю плохо.
– Ну что ты так смотришь, – муж стоял у плиты, наливал себе чай. – Мне же сорок семь. Не каждый день.
– Через шесть дней.
– И что? Ты же быстро готовишь.
Двадцать лет. Двадцать лет я слышала от него «ты же быстро». Я познакомилась с ним в две тысячи шестом, в декабре, на корпоративе у общих знакомых. Тогда он сказал: «А ты вкусно готовишь». Тогда мне это казалось комплиментом.
Я положила лист на стол. Села. Из-под стола вылез наш кот Мурзик, тёрся о ноги.
– Серёж. Я работаю. У меня смена девять часов. Я бухгалтер на заводе, а не повар.
– Олечка, ну ты же справлялась всегда.
Справлялась. Это слово я тут же запомнила – мысленно. Справлялась.
Я посчитала в голове. С тех пор как Кате исполнился год, мне «не отвертеться» от больших застолий. Восемнадцать лет. По четыре раза в год точно: Новый год – у нас, двадцать третье февраля – он зовёт «своих ребят», девятое мая – обязательно с роднёй, его день рождения – тоже у нас, потому что «у мамы тесно». Семьдесят два больших стола за восемнадцать лет. Я тут же увидела эти столы, один за другим, как кадры из кино: салат «оливье» в пятилитровой кастрюле, моя спина, моя поясница, моё «улыбайся, Оля, гости же».
– А мама что говорит? – спросила я. Спокойно спросила. Я сама удивилась, что спокойно.
– Мама и помогает с меню. Сегодня привезёт.
Тамара Николаевна. Семьдесят один год. Свекровь, которая последние двадцать лет «помогает с меню», то есть приезжает за день до праздника, кладёт мне на холодильник распечатанный список из четырнадцати блюд и говорит: «Настоящая жена мужа кормит вкусно. Я вот Серёженьку тридцать лет так кормлю».
Серёженьке сорок семь. Он не худеет. Это правда.
– Серёжа, – я попробовала ещё раз, мягко, – а если в кафе? Снимем зал. Тут рядом «Маяк», там зал на сорок человек.
– Оля. – Он поставил кружку. – Ты что, серьёзно? Тридцать тысяч за вечер. У меня день рождение, а не свадьба олигарха. И потом, родня обидится. Они едут из Серпухова, из Электростали. Им что – в кафе? Они хотят домашнего.
– Они хотят, чтобы я готовила.
– Ты опять начинаешь.
Он сказал «опять начинаешь» – и пошёл в комнату. Я осталась сидеть. Мурзик прыгнул на колени. Я гладила его и смотрела на список. Двадцать восемь имён. Сергей дописал внизу: «+ 2 кого мама позовёт».
В комнате уже работал телевизор. Футбол, наверное. Он же не пропускает.
Из своей комнаты вышла Катя. Девятнадцать лет, второй курс, пришла из университета с рюкзаком. Сняла куртку, подошла, обняла меня сзади.
– Мам. Я слышала. Мне тоже не нравится.
– Кать, иди ужинать.
– Мам, ты что будешь делать?
– Не знаю.
Я и правда не знала. Тогда не знала. Дверь в комнату мужа была закрыта. Из-за неё доносились звуки гола и крик комментатора. Сорок семь лет ему. Он же знал, что мне тяжело. Двадцать раз я ему говорила – двадцать. Он же помнит, как я на прошлый Новый год чуть не упала на кухне в три часа ночи, когда мыла последнюю гору тарелок.
Помнит. И всё равно.
Я открыла календарь в телефоне. Сегодня – одиннадцатое октября, суббота. День рождение – семнадцатого, в субботу. Шесть дней. Я начала составлять список – продукты, сколько чего нужно. Рука сама писала: курица – четыре килограмма, картошка – десять, селёдка, свёкла, яйца три десятка. На десятой строке я уже остановилась.
Ведь я не хочу.
Я никогда раньше так чётко этого не думала. Двадцать лет я думала «надо», «положено», «куда деваться». А сейчас, в одиннадцать вечера, на кухне, под звук чужого футбола, я подумала: я не хочу. И стало тихо внутри. Очень тихо.
Я закрыла приложение. Положила телефон экраном вниз.
Завтра воскресенье. Завтра, наверное, привезут меню.
* * *
Тамара Николаевна приехала в воскресенье в одиннадцать утра. С пирогом – мне «гостинец». С распечаткой меню – «рабочий план». И со словами:
– Олечка, я тебе помогу, ты только скажи.
«Помогу» в её исполнении означало: сесть на табуретку у окна, пить чай и рассказывать, как «у нас в Иванове на свадьбе у Тонечки» делали холодец.
Я взяла распечатку. Четырнадцать пунктов.
1. Холодец из говяжьих ножек.
2. Заливное из судака.
3. Селёдка под шубой.
4. Оливье классический.
5. Винегрет.
6. Мимоза.
7. Грибной жюльен в кокотницах.
8. Гусь с яблоками.
9. Утка с черносливом.
10. Буженина домашняя.
11. Пирог с капустой.
12. Пирог с яблоками.
13. Торт «Наполеон».
14. Торт «Медовик».
Холодец. Холодец варится двое суток. У меня шесть дней, из которых три – рабочие. Четыре пирога. Два торта. Два вида птицы. Заливное из судака – судака ещё надо найти.
– Тамара Николаевна, – я положила лист, – это меню на свадьбу.
– Это меню на день рождения моего сына. Он у меня один.
Серёжа сидел в комнате, дверь приоткрыта, телевизор молчал. Он всё слышал.
– Это очень много блюд, – сказала я.
– Олечка, – свекровь поджала губы, – Серёженька в твоём возрасте ел у меня за столом каждое воскресенье. Я готовила на двадцать человек. И не жаловалась.
«В моём возрасте». Мне сорок четыре. Тамаре Николаевне в мои годы Серёженьке было двадцать – он только из армии вернулся. Я тут же посчитала: тогда она работала в сберкассе, у неё был один сын, и свекрови у неё уже несколько лет как не было. И она «не жаловалась».
Я промолчала.
Из комнаты вышел муж. В трениках. С телефоном.
– Оль, я тебе на холодильник положил конверт.
– Какой конверт?
– На продукты. Двадцать восемь тысяч. Должно хватить.
Я посмотрела на него. Двадцать восемь тысяч. На тридцать человек. На четырнадцать блюд. Я работаю бухгалтером – я считаю быстро. Это девятьсот тридцать рублей на гостя. На свадьбе у соседки в августе по двадцать пять тысяч с человека брали – в самом скромном варианте, в столовой. Тут – «домашнее», но всё равно. Курица сейчас – четыреста пятьдесят за килограмм. Судак – больше тысячи. Сметана, сыр, яйца, мука, мясо, фрукты, зелень. Только на две птицы – тысяч пять. Только мука и масло – ещё две.
– Серёж. Не хватит.
– Ну, Оль, посмотри по акциям. Ты же умеешь.
Опять «ты же». Он же знал, что я умею. Всю семейную жизнь я «умею». Я умею крутиться, экономить, искать на «Озоне» и в «Пятёрочке» по жёлтым ценникам. И он, конечно, считает, что двадцать восемь тысяч – это нормально, потому что он-то ни разу не покупал продукты на тридцать человек. Он покупает себе пиво и колбасу к футболу.
– Серёж, давай я посчитаю и скажу, сколько надо?
– Оль. Двадцать восемь. Точка. У меня кредит за машину, ты помнишь.
Я помнила. Машину он купил весной, новую, – «нам же давно надо», и платёж шестьдесят пять тысяч в месяц. А машина, между прочим, стоит во дворе одного владельца. Меня он не возит на ней никуда: «ты же на работу автобусом».
– Хорошо, – сказала я.
Свекровь кивнула одобрительно. Сын вернулся в комнату.
Я взяла со стола конверт, посмотрела внутрь. Пять розовых пятитысячных и три тысячных. Почти тридцатник, как сказал бы он сам, если бы ему кто-то такую сумму предложил на тридцать человек. Я тут же положила конверт обратно, аккуратно, на холодильник, под магнит «Сочи 2020».
В понедельник утром я пошла в магазин. То есть собиралась. Дошла до автобусной остановки и поняла, что не пойду. Вернулась домой – мужа не было, он на работе, – села за компьютер, открыла «2ГИС». Кафе «Маяк», то самое, в десяти минутах от нас. Меню есть.
Я посидела перед монитором минут десять. Потом закрыла «2ГИС».
И открыла другой сайт.
Ресторан «Старый дворик». Маленький, тихий, на восемь столиков. Я там была один раз, на корпоративе, лет пять назад. Помню зимний сад, печь, пианино у окна. И тишину.
Семнадцатого октября, суббота. Свободные столики на одного. Восемнадцать тридцать. Депозит четыре тысячи восемьсот рублей.
Я смотрела на эту строчку долго. Очень долго. Потом нажала «забронировать».
Пришло сообщение на телефон: «Бронь подтверждена. Ждём вас». И ниже – СБП-перевод депозита, четыре восемьсот, прошёл.
Я осталась сидеть перед монитором. Внутри – ничего. Ни страха, ни радости. Просто – сделала.
Из кухни пахло вчерашним пирогом свекрови. Я встала, открыла холодильник, отрезала кусок. Села за стол и съела. Впервые за эту неделю – с аппетитом.
* * *
Вторник я отработала спокойно. Всю смену. Девять часов. На обеде Лена из планового спросила:
– Оль, ты к дню рождению-то готовишься?
– Готовлюсь, – сказала я и улыбнулась.
Лена – моя ровесница, мы дружим с две тысячи десятого. Она знает, как у нас принято. Она сама два года назад развелась. Сказала тогда мужу за столом: «Серёжа, я больше не твоя домработница». У неё тоже Серёжа. Это что-то говорит.
Я ничего ей не сказала. Пока ничего.
Среда. Я всё-таки решила, что нужно платье. Не для Сергея – для себя. Я двадцать лет на «семейные посиделки» надевала одно и то же – тёмную блузку с юбкой, «практично, не пачкается». Сейчас я хотела другое.
Зашла после работы в торговый центр. В витрине висело тёмно-синее, в пол, с длинным рукавом. Простое. Без блёсток, без выреза. Платье взрослой женщины, которая идёт ужинать одна.
Шесть тысяч девятьсот. Я заплатила. По СБП. Пакет уже в руке.
Дома повесила платье в шкаф, в самый край, за пальто. Серёжа в шкаф не лазает. Он не знает, где у меня что висит, – за двадцать лет ни разу не понадобилось.
Катя в этот вечер пришла рано. Села напротив меня на кухне, посмотрела внимательно.
– Мам. Ты что-то задумала.
– Кать, ешь.
– Мам.
– Ешь, говорю.
Она ела молча. Потом сказала:
– Мам, я в субботу на конференции с одиннадцати до семи. В универе. Я не успеваю на праздник к семи. Папе уже сказала. Он обиделся.
Я кивнула. И подумала: значит, дочь точно не дома. Значит, Кате не придётся выбирать. Это даже к лучшему.
– Мам, а ты как? Ты справишься?
– Справлюсь, Катюш. Иди к себе.
Она ушла. Дверь её комнаты тихо закрылась. Я осталась одна на кухне. На холодильнике – конверт. На стене – распечатка меню Тамары Николаевны, четырнадцать пунктов, прижатая магнитом. Я смотрела на эту распечатку и думала: ведь могу. Я ведь могу не варить ничего. Просто – не варить. Шкаф закрыт. Платье в шкафу. Бронь в телефоне. Депозит уже снят.
Я могу.
Это было уже как тихий звон в ушах. Не страх. Не вина. Что-то другое. Я даже Кате не сказала. Никому не сказала. Это – моё.
В пятницу вечером Сергей пришёл с работы и спросил:
– Ну, всё купила?
– Завтра утром поеду на рынок, – сказала я.
– Молодец.
Он сел ужинать. Я налила ему борщ. Села напротив. Смотрела, как он ест. Двадцать лет я на него смотрю, как он ест. Сегодня впервые я смотрела и думала: завтра в это время меня тут не будет.
Он ничего не заметил.
* * *
Суббота, семнадцатое октября. Праздник – в семь. Гости начнут собираться к шести.
Я встала в семь утра. Сергей ещё спал. Я выпила кофе одна, на кухне. На столе лежал список гостей, написанный его рукой. Двадцать восемь имён плюс «двое от мамы». Тридцать.
В девять зашла свекровь. С судаком. Она «достала по знакомству, на Преображенском».
– Олечка, ты ещё не начала?
– Сейчас начну, Тамара Николаевна.
– Ну я тебе помогу, ты только скажи. Я с Серёженькой пока в зале посижу.
Они сели в зале. Включили телевизор. Звук на всю комнату. Свекровь принесла ещё пирог – «свой, на пробу».
Я зашла на кухню, закрыла дверь. Посмотрела на холодильник, на меню, на конверт. Открыла холодильник: судак, курица из «Пятёрочки», которую муж купил вчера сам, без меня, «раз ты не успеваешь».
Я не успеваю.
Я закрыла холодильник.
В двенадцать дня я сказала, что иду в магазин «за зеленью». Взяла сумку. Ушла. Зеленью я не интересовалась.
В магазине я купила зелень всё-таки – пучок укропа и петрушки – и положила в холодильник, когда вернулась в три. Чтобы было видно: жена работает. Сергей даже в холодильник не заглянул. Он вообще туда не заглядывал – ни вчера, ни позавчера. Он же знал, что «Оля всё сделает».
В четыре свекровь уехала «переодеться, к шести вернусь, помогу с сервировкой».
В пять я сказала Сергею:
– Я в душ. Потом начну сервировать.
– Давай, давай. Я тоже пойду рубашку поглажу.
Он ушёл в спальню. Я зашла в ванную, заперлась. Душ. Потом я надела платье. Тёмно-синее, в пол. Расчесала волосы – у меня каре, седина не крашена, я её не крашу с лета, и она мне идёт. Накрасила губы. Не ярко – спокойно.
Посмотрела на себя в зеркало. Сорок четыре года. Двадцать лет брака. Семьдесят два стола.
В пять сорок пять я вышла из ванной. Сергей был ещё в спальне, гладил рубашку. Я тут же прошла мимо, на кухню. Открыла холодильник. Достала конверт с двадцатью восемью тысячами. Положила его на середину обеденного стола. Сверху – распечатку меню Тамары Николаевны, чтобы было видно. Сверху – список гостей, написанный его рукой.
Кухня была пустая. Чистая. Идеально чистая. Ни одной кастрюли на плите. Ни одного салата. Холодильник – почти пустой, только зелень и моя творожная пачка.
Я тут же закрыла дверь кухни. Тихо.
Подошла к двери спальни.
– Серёжа.
– Что?
– Я ушла.
– Куда ушла? – он вышел в коридор, в брюках, в одной майке. Увидел меня. В платье. С сумкой.
– У меня бронь в ресторане. На полседьмого. На одного человека.
Он смотрел и не понимал.
– Оль, ты что?
– На кухне ничего нет, Серёжа. Ничего я не готовила. Деньги на столе. Меню на столе. Список гостей на столе. Ровно ничего.
– Оля, ты с ума сошла? Через час гости!
– Через сорок пять минут. Я не успеваю – ты же сам говорил.
– Оля!
– Серёж. Двадцать лет. Семьдесят два стола. Сегодня твой праздник – и мой выходной. Я выхожу.
Я повернулась. Открыла дверь. Он крикнул что-то – я не разобрала. Я уже вышла на лестничную клетку, нажала кнопку лифта. Лифт пришёл сразу. Я даже не оглянулась. Дверь закрылась.
Внизу уже стояло такси. Яндекс, я заказала из ванной, пока сушила волосы. Водитель – мужчина средних лет, молча открыл дверь.
– Старый дворик, – сказала я.
– Знаю.
Поехали.
В машине я достала телефон. Написала Лене: «Я ушла из дома. У меня сегодня ужин в ресторане. Одна. Если хочешь – приезжай к восьми, я угощаю». Лена ответила через минуту: «Еду».
Телефон зазвонил. Сергей. Я сбросила. Ещё раз. Сбросила. Потом пришло сообщение: «Ты что творишь?? Мама приедет через полчаса!!» Я не ответила.
В шесть двадцать пять я вошла в ресторан. Метрдотель улыбнулся, провёл к столику у окна. Передо мной поставили меню – настоящее меню, не распечатку свекрови. Я заказала рыбу. И бокал белого. Маленький.
Телефон вибрировал. Сергей. Свекровь. Снова Сергей. Свекровь. Я выключила звук. Перевернула экраном вниз.
В окно было видно, как зажглись фонари. Октябрь, уже темно к семи. На столе – свеча, маленькая, в стеклянной плошке. Я смотрела на свечу.
Принесли рыбу. Я ела медленно. Очень медленно. Двадцать лет я ела стоя, у плиты, между салатами и горячим. Сейчас я сидела. И ела.
В восемь пришла Лена. Села напротив. Молча посмотрела на меня. И сказала:
– Оль. Молодец.
– Сама не знаю, Лен.
– Знаешь. Расскажи.
Я рассказала. Коротко. Без слёз. Лена пила вино и кивала.
– А ты не боишься, что он завтра, – она не договорила.
– Боюсь, – сказала я. – Но всё-таки ушла.
Мы сидели до десяти. Потом я поехала к Лене. У неё есть свободная комната – она после развода переехала в двушку. Я переночевала у неё. Спала крепко. Проснулась в восемь. Без будильника. Без чувства, что кому-то надо что-то.
* * *
Прошло полтора месяца.
Сергей живёт у матери. Я не выгоняла – он сам уехал на следующий день после дня рождения. Сказал в дверях: «Ты мне всю родню опозорила. Я у мамы поживу». Я сказала: «Хорошо».
Он забрал две сумки вещей. Я не помогала собирать.
Тамара Николаевна не звонит. Это, наверное, её способ наказывать. Меня это уже устраивает.
В общем чате у Серёжиной родни в WhatsApp, как мне рассказала Катя, обсуждение шло три недели. «Оля всех опозорила». «Серёжа святой, что терпел». «А мы-то ехали из Серпухова». Катю из чата не выгнали – она молчала, но читала. Потом она сама вышла. Сказала: «Мам, мне там нечего делать».
Сергей пишет. Не каждый день, но пишет. «Оля, ну хватит уже». «Оля, давай поговорим». «Оля, я понял». Я отвечаю коротко, по делу. О Кате. О деньгах за квартиру – он перевёл свою долю по СБП, без скандала.
А я живу. Я хожу на работу девять часов. Прихожу домой – в пустую квартиру. Готовлю себе одной. Иногда не готовлю – покупаю готовое в «Перекрёстке». Ем за столом. Сижу. Читаю.
В субботу мы с Леной были в кино. В воскресенье ко мне приехала Катя – с пирогом, который сама испекла. Мы ели его вдвоём. Она спросила:
– Мам, ты не жалеешь?
– Нет, – сказала я. – Не жалею.
И это была правда.
Я сплю восемь часов. Я не варю на тридцать человек. Я не считаю чужие тарелки. У меня в холодильнике стоит начатая пачка творога – моя.
Перегнула я тогда или правильно сделала? Можно ли вот так уйти за полчаса до тридцати гостей, оставив пустую кухню и деньги на столе? Или надо было собраться, поговорить, договориться, как взрослые люди?
А вы бы как поступили?
