— В 45 лет рожать?! Ты с ума сошла, бабка! Позоришь нас перед соседями! — Кричала старшая дочь, узнав новость…
Людмила Викторовна стояла у окна своей «двушки» в спальном районе Москвы и смотрела, как октябрьский дождь методично смывает с асфальта остатки яркой листвы. В стекле отражалось ее лицо: уставшие серые глаза, сеточка морщин в уголках, поникшие плечи. В сорок пять лет она чувствовала себя не просто зрелой женщиной, а глубокой старухой, доживающей свой век в пустой квартире.
Тишина в доме была оглушительной. Раньше здесь кипела жизнь: гремели кастрюли, спорили дети, бубнил телевизор под комментарии мужа. Теперь единственным звуком было тиканье настенных часов — подарок свекрови на десятилетие свадьбы.
Олег ушел два года назад. Ушел банально, как в плохом сериале. Собрал чемодан, пока Людмила была на работе, и оставил записку на кухонном столе: «Люся, прости. Я встретил другую. Она молодая, ей я нужнее. Квартиру оставляю тебе, но машину заберу».
Никаких объяснений, никаких разговоров. Двадцать пять лет брака перечеркнуты листком из блокнота. Позже Людмила узнала: «молодой» оказалась его новая секретарша, ровесница их дочери Ксении.
Но самым страшным был не уход мужа. Самым страшным стала реакция детей.
Людмила помнила тот вечер, когда она, глотая слезы, позвонила дочери.
— Ксюша, папа ушел. Совсем.
— Мам, ну чего ты ревешь? — голос дочери в трубке звучал раздраженно. — Папе пятьдесят, у него кризис среднего возраста. Юлька — нормальная девка, мы с ней виделись. Не истери, ладно? Квартира-то тебе осталась.
Артем, младший, тогда вообще отмахнулся:
— Ма, это ваши разборки. Мне сейчас не до этого, сессия на носу. Дай отцу пожить для себя, он пахал на нас всю жизнь.
Они не приехали утешить мать. Ни в тот вечер, ни через неделю. Они быстро нашли общий язык с молодой мачехой, ездили к отцу на дачу по выходным, а к матери заглядывали только тогда, когда нужны были деньги или помощь.
Жизнь Людмилы превратилась в серый день сурка. Работа главным бухгалтером в небольшой строительной фирме, магазин «Пятерочка» по вечерам, ужин перед телевизором, бессонница.
— Люся, ты бы хоть губы накрасила, — ворчала соседка по лестничной клетке, тетя Валя, встретив ее у почтовых ящиков. — Мужика тебе надо. А то ходишь, как тень.
— Какой мужик, теть Валь? — горько усмехалась Людмила. — В зеркало меня видела? Кому я нужна с таким «приданым»? Дети выросли, внуков не дают, вот и весь мой удел.
Но судьба, как оказалось, любила иронию.
Это случилось в начале сентября. День был на редкость теплым, и Людмила, вместо того чтобы сразу ехать домой в душном метро, решила прогуляться по центру и зайти в большой книжный на Тверской. Она любила запах новых книг — он напоминал ей о студенчестве, о временах, когда весь мир казался открытым.
У полки с исторической прозой она потянулась за томиком Пикуля и случайно задела руку мужчины, стоявшего рядом.
— Простите, ради бога, — начала она и осеклась.
Мужчина обернулся. Высокий, с благородной сединой на висках, в хорошем твидовом пиджаке. Он посмотрел на нее поверх очков, и в его карих глазах мелькнуло удивление, сменившееся неверием.
— Люся? Скворцова?
— И… Игорь?
Игорь Седов. Ее первая, сумасшедшая институтская любовь. Они сидели за одной партой на лекциях по сопромату, целовались в подъездах, мечтали пожениться сразу после диплома. Но на пятом курсе его отца, военного, перевели в Новосибирск, Игорь уехал с семьей, а Людмила осталась в Москве ухаживать за больной мамой. Письма ходили все реже, потом потерялись вовсе. Жизнь развела их, как корабли в тумане.
— Не может быть, — он снял очки, и Людмила увидела ту самую улыбку, от которой у нее когда-то подкашивались ноги. — Ты… ты почти не изменилась. Те же глаза.
— Скажешь тоже, — смутилась она, инстинктивно поправляя выбившуюся прядь волос. — Сто лет прошло. Я старая тетка с авоськой.
Они пошли в кофейню за углом. «Только на полчаса», — подумала Людмила. Но просидели четыре часа.
Игорь рассказал свою жизнь. Женился поздно, в тридцать. Жили с женой душа в душу, но детей Бог не дал. Три года назад жена умерла от онкологии. Он долго не мог прийти в себя, продал квартиру в Новосибирске, вернулся в Москву, где ему предложили должность ведущего инженера в крупном проекте.
— Я здесь совсем один, Люся, — признался он, помешивая остывший кофе. — Работа спасает, но вечерами… Вечерами хоть на стену лезь.
Людмила слушала его и чувствовала, как внутри, под слоем пепла и обид, начинает теплиться что-то живое. Он смотрел на нее не как на «пожилую женщину», не как на «бывшую жену» или «удобную маму». Он смотрел на нее как на женщину.
Они стали встречаться. Сначала робко, как подростки. Прогулки в парках, походы в театр, долгие телефонные разговоры до полуночи. С Игорем было легко. Он не требовал, не осуждал, он просто был рядом. Чинил кран на кухне, встречал с работы с зонтом, приносил ее любимые эклеры.
Людмила расцвела. Коллеги на работе начали перешептываться: «Смотри, Скворцова-то влюбилась! Глаза горят, прическу сменила».
Детям она ничего не говорила. Боялась спугнуть счастье. Да и чувствовала: не поймут.
В середине декабря Людмила почувствовала себя плохо. Утренняя тошнота, головокружение, постоянная сонливость.
— Ну все, приплыли, — решила она. — Климакс. Или, не дай бог, онкология, как у жены Игоря.
Страх сковал сердце. Только-только жизнь наладилась, неужели конец?
Она записалась к врачу. Пожилая гинеколог, посмотрев результаты анализов и УЗИ, хмыкнула и сдвинула очки на нос.
— Ну что, голубушка, поздравляю. Или сочувствую. Это уж как посмотреть.
— Что там? Опухоль? — похолодела Людмила.
— Ага, опухоль. С ручками и ножками. Беременность у вас, Людмила Викторовна. Восемь недель. Сердцебиение ритмичное, плод развивается нормально.
Людмила вышла из кабинета на ватных ногах. Она села на кушетку в коридоре и тупо уставилась на плакат «Счастливое материнство». Беременна. В сорок пять лет. Это невозможно. Это абсурд.
«Что делать? Аборт? В таком возрасте рожать — это самоубийство. Да и люди засмеют. Бабка с коляской».
Вечером она пришла к Игорю. Он сразу заметил ее состояние.
— Люся, что случилось? Тебя кто-то обидел?
Она молча положила перед ним снимок УЗИ.
— Это что? — он надел очки, всмотрелся в черно-белое зернистое изображение.
— Это ребенок, Игорь. Наш ребенок.
Повисла тишина. Людмила сжалась, ожидая неизбежного: «Ты с ума сошла? Какой ребенок в нашем возрасте? Надо избавляться».
Игорь медленно поднял на нее глаза. В них стояли слезы.
— Люся… Это правда?
— Правда. Я завтра запишусь на… ну, ты понимаешь. Врачи говорят, риски огромные, да и вообще…
Он вдруг опустился перед ней на колени, обхватил ее руки своими большими теплыми ладонями.
— Нет. Никаких «запишусь». Люся, я всю жизнь молил Бога о ребенке. Всю жизнь. Это чудо. Ты понимаешь? Это наш шанс прожить жизнь заново. Пожалуйста, не убивай его. Пожалуйста.
Людмила заплакала. Впервые за много лет это были слезы облегчения.
Оставалось самое сложное — сказать детям. Людмила тянула до последнего, пока живот не стал заметен под свободной одеждой. Наконец, в феврале, она пригласила Ксению и Артема на семейный ужин.
Они приехали недовольные. Ксения — вся в делах, телефон не умолкал. Артем — мрачный, в наушниках.
— Мам, давай быстрее, — с порога заявила дочь. — У меня завтра сделка века, мне готовиться надо. Что за срочность? Наследство делить собралась? — она хохотнула, но глаза остались холодными.
Людмила накрыла на стол. Пироги, салаты — все, как они любили в детстве. Но дети едва притронулись к еде.
— У меня есть новость, — начала Людмила, теребя край скатерти. — Я выхожу замуж.
Ксения поперхнулась чаем. Артем снял наушники.
— За кого? За того дядьку, с которым тебя тетя Валя видела? — спросил сын.
— Его зовут Игорь. Он хороший человек. Мы знакомы с института.
— Ну, совет да любовь, — фыркнула Ксения. — Хоть с шеи слезешь, перестанешь ныть про одиночество. Только в квартиру его не прописывай, мало ли.
— Он переезжает ко мне. И… есть еще кое-что.
Людмила встала, положила руки на округлившийся живот. Скрывать больше не было смысла.
— Я жду ребенка.
В комнате повисла тишина, плотная и вязкая, как кисель. Слышно было, как гудит холодильник.
— Ты шутишь? — голос Ксении дрогнул. — Мам, сегодня не первое апреля.
— Я не шучу. Четвертый месяц.
И тут начался ад.
Ксения вскочила, опрокинув стул. Ее лицо пошло красными пятнами.
— Ты… ты совсем из ума выжила?! В сорок пять лет?! Рожать?! Мама, ты себя в зеркало видела? Ты же бабка!
— Ксения! — попыталась осадить ее Людмила.
— Что «Ксения»?! Ты нас позоришь! Я коллегам что скажу? Что моя мать сдурела на старости лет и залетела как школьница? Над нами же все ржать будут!
— А ты подумала, кто его кормить будет? — вступил Артем, и его голос был полон злого сарказма. — Ты же через десять лет на пенсию выйдешь. Кто этого ребенка тянуть будет? Мы с Ксюхой?
— Нам никто не нужен, — тихо, но твердо сказала Людмила. — У Игоря хорошая зарплата, у меня накопления…
— Ах, у Игоря! — взвизгнула Ксения. — Так это все его план! Нашел дуру одинокую с квартирой в Москве, обрюхатил, чтобы зацепиться! Мама, включи мозг! Ему не ребенок нужен, ему метры нужны!
— Игорь москвич, у него есть жилье, он его сдает! — крикнула Людмила.
— Тогда зачем он к тебе прется? — не унимался Артем. — Мам, ты понимаешь, что ты делаешь? Эта квартира — наше наследство. Папа ушел, оставил ее тебе, чтобы она потом нам досталась. А теперь что? Появится какой-то спиногрыз, и нам с Ксюхой шиш с маслом?
Людмила смотрела на своих детей и не узнавала их. Когда они успели стать такими жестокими? Такими расчетливыми? Она ведь воспитывала их в любви, отдавала последнее. Артему — на репетиторов, Ксении — на платный вуз. Она носила старое пальто пять лет, чтобы купить им модные гаджеты.
И вот благодарность.
— Значит, вас только квартира волнует? — спросила она севшим голосом. — Не мое здоровье, не мое счастье. Только квадратные метры?
— А о чем нам еще думать, если мать с катушек слетела? — огрызнулась Ксения. — Короче так. Или ты делаешь аборт — сейчас еще можно договориться, за деньги все сделают — и выгоняешь этого альфонса. Или… или забудь, что у тебя есть мы.
— Да, мам, — поддакнул Артем. — Я с пузатой бабкой общаться не собираюсь. Стыдоба.
— Уходите, — прошептала Людмила.
— Что?
— Уходите вон! — закричала она так, что зазвенели стекла в серванте. — Оба! Чтобы ноги вашей здесь не было! Делите шкуру неубитого медведя? Ждете моей смерти ради бетона? Вон отсюда!
Они ушли, громко хлопнув дверью. Людмила сползла по стене на пол. Живот скрутило резкой болью.
«Тонус, — пронеслось в голове. — Только бы не выкидыш».
Игорь примчался через двадцать минут после ее звонка. Нашел ее на полу, бледную, дрожащую.
— Тихо, тихо, родная. Я здесь. Вызовем скорую.
— Не надо скорую. Просто побудь со мной. Они отказались от меня, Игорь. Мои дети отказались от меня.
Беременность была тяжелой. Подтвердились все риски, о которых писали в интернете. Давление скакало, сахар повысился — врачи поставили гестационный диабет, посадили на строжайшую диету. Спина отваливалась, ноги отекали так, что Людмила могла носить только растоптанные кроссовки Игоря.
Но самое тяжелое было моральное давление.
Соседка, тетя Валя, переставшая здороваться, демонстративно поджимала губы при встрече.
На работе начальница, узнав о декрете, закатила глаза:
— Людмила Викторовна, ну вы даете. Я на вас рассчитывала, а вы… В таком возрасте о внуках надо думать, а не в пеленки лезть.
Игорь был ее крепостью. Он взял на себя всё: готовку, уборку, походы по магазинам. Он научился делать ей уколы, массировал отекшие ноги, читал вслух книги, когда она не могла уснуть от тревожных мыслей.
— Мы справимся, Люсенька, — повторял он каждый день. — Ты у меня сильная. Мы всё сможем.
Дети не звонили. Людмила пару раз пыталась набрать Ксении, но та сбрасывала вызов. Артем добавил мать в черный список.
Это предательство болело сильнее, чем физические недуги. Людмила часто плакала по ночам, уткнувшись в плечо мужа.
— За что они так со мной, Игорь? Я ведь их любила.
— Они просто эгоисты, Люся. Их избаловали. Им нужно время, чтобы повзрослеть.
На седьмом месяце Людмила попала в больницу на сохранение — высокое давление, преэклампсия. Врачи качали головами.
— Рискуете, мамочка. Очень рискуете. И собой, и ребенком.
Людмила лежала под капельницей, смотрела в белый потолок и молилась. Впервые в жизни молилась по-настоящему. Не за себя — за ту маленькую жизнь, что толкалась у нее внутри.
Роды начались раньше срока, на 36-й неделе. Воды отошли ночью, внезапно.
Игорь, бледный как полотно, вез ее в роддом.
— Держись, Люся, держись!
В родильном зале было страшно. Врачи суетились, приборы пищали.
— Давление двести! Срочно операционную! Кесарево, иначе потеряем обоих!
Людмила провалилась в темноту наркоза с одной мыслью: «Только бы он жил».
Она очнулась в реанимации. Все тело болело, во рту пересохло. Рядом сидел Игорь, в халате и бахилах, держал ее за руку. Его лицо было серым от усталости, но глаза сияли.
— Жива… Господи, жива…
— Ребенок… — прохрипела она.
— Сын, Люся. Мальчик. 2800, 49 сантиметров. Здоровый. Закричал сразу.
Людмила заплакала. Сын. У нее есть сын.
На выписку Игорь приехал с огромным букетом белых роз и украшенной шарами машиной. Но главное — он был не один.
У крыльца роддома, переминаясь с ноги на ногу, стояла Ксения.
Людмила остановилась на ступеньках. Игорь сжал ее локоть, поддерживая.
Ксения сделала шаг вперед. В руках у нее был нелепый плюшевый медведь.
— Мам…
Людмила смотрела на дочь. Она видела, как та изменилась. Осунулась, взгляд стал менее колючим.
— Привет, Ксюша.
— Мам, я… — голос дочери сорвался. — Прости меня. Я дура. Полная дура.
Она заплакала, размазывая тушь.
— Когда Игорь позвонил и сказал, что ты в реанимации… что ты можешь умереть… я вдруг поняла, что я натворила. Мамочка, прости! Плевать на квартиру, плевать на всё! Только будь живая!
Людмила передала сверток с малышом Игорю и обняла дочь. Ксения рыдала, уткнувшись ей в плечо, как в детстве, когда разбивала коленку.
— А где Артем? — спросила Людмила.
Ксения вытерла слезы.
— Он… он пока не готов. Гордый слишком. Сказал, что не приедет. Но он спрашивал. Звонил мне каждые полчаса, пока ты рожала. Придет он, мам. Никуда не денется.
Дома было шумно и празднично. Малыш, которого назвали Мишей — в честь деда, спал в новой кроватке. Ксения суетилась на кухне, помогая Игорю накрывать на стол.
Людмила сидела в кресле, смотрела на них и чувствовала невероятное умиротворение.
Да, ей сорок шесть. Да, у нее младенец на руках, бессонные ночи и куча проблем со здоровьем. Да, сын пока не принял ее выбор.
Но она была жива. По-настоящему жива.
Прошло три года.
Людмила сидела на скамейке в парке, наблюдая, как карапуз Мишка неуклюже пытается догнать голубя.
— Миша, не беги так быстро, упадешь! — крикнул Игорь, подхватывая сына на руки.
Они смеялись. Солнце путалось в седых волосах мужа и золотистой макушке сына.
К скамейке подошел молодой парень с девушкой.
— Привет, мам.
Людмила обернулась. Артем.
Он изменился, возмужал. Рядом с ним стояла миловидная девушка с округлившимся животиком.
— Привет, сынок.
Артем замялся, потом присел рядом.
— Это Лена, моя жена. Мы… мы ждем ребенка.
— Я вижу, — улыбнулась Людмила. — Поздравляю.
— Мам, — Артем опустил глаза. — Я хотел извиниться. За тогда. Я был идиотом. Мелким, жадным идиотом. Я теперь понимаю… Ну, когда у самого скоро… В общем, прости.
Он протянул руку и неловко погладил Мишку по голове. Малыш удивленно посмотрел на незнакомого дядю и протянул ему свою лопатку.
— На!
— Спасибо, брат, — усмехнулся Артем. — Будем знакомы.
Вечером вся семья собралась за большим столом. Ксения, которая теперь часто приезжала нянчиться с братом (она говорила, что тренируется перед своим будущим материнством), Артем с Леной, Игорь и Людмила.
Мишка сидел на высоком стульчике и размазывал кашу по столу под общий смех.
Людмила смотрела на них и думала о том, как причудлива жизнь. Три года назад она думала, что все кончено. Что впереди только одиночество и старость. А оказалось, что счастье — это не то, что дают тебе другие. Счастье — это то, что ты решаешься взять сам. Вопреки страху, вопреки осуждению, вопреки «здравому смыслу».
Она перехватила взгляд Игоря. Он подмигнул ей и беззвучно, одними губами произнес: «Я тебя люблю».
Людмила улыбнулась.
— В сорок пять бабка ягодка опять, — вдруг громко сказала Ксения, поднимая бокал с соком. — За тебя, мам. Ты у нас самая смелая.
И Людмила поняла: она все сделала правильно. Она выбрала жизнь. И эта жизнь ответила ей взаимностью. Наследство? Квартиры? Деньги? Все это пыль. Главное наследство, которое она оставит своим детям — это умение любить и не сдаваться. Даже когда весь мир против тебя.
