— Среда — Серёжа, — прочитала Оля вслух и засмеялась. — Нин, ты это серьёзно? Он же яйцо сварить не может, чтобы оно не лопнуло.
— Значит, будут лопнувшие, — не стала спорить Нина. — Яйца у Гали берём, не жалко.
— А понедельник с четвергом, получается, мои?
— Твои. Вторник и пятница мои, выходные все вместе. Внизу я приписала: если у кого смена или дела, меняемся, не маленькие.
Оля перестала смеяться и перечитала листок ещё раз, уже про себя. Нина написала его ночью на смене, между обходами, на обороте старого бланка из котельной. Утром сдала дежурство Любе, доехала до садового товарищества ближайшим автобусом, открыла калитку и сразу поняла, что писала не зря. В раковине с вечера отмокали две сковородки, кастрюля из-под гречки и все тарелки, какие только нашлись на даче. Полина завтракала печеньем прямо из пачки, Данька чипсами, а Оля ещё спала, и рядом с её раскладушкой светился забытый ноутбук.
— Я не поняла, а что изменилось-то? — продолжала золовка. — Ты же всегда готовила.
— Всегда, — согласилась Нина. — Девять лет подряд. Вот и хватит.
— Могла бы просто сказать, а не бумажки вешать, как в общежитии.
— Я девять лет просто говорила.
Оля была младше брата на одиннадцать лет, и Нина, которой в этом году исполнилось пятьдесят три, когда-то нянчилась с ней почти как со своей. С тех пор, как Даньке исполнилось четыре, Оля с детьми ездила к ним на дачу. Сначала на выходные, потом на недельку, а потом мальчишку стали оставлять на всё лето, и как-то само собой получилось, что никто уже не спрашивал, удобно ли это хозяевам. Когда родилась Полина, привозить стали и её, сначала с коляской, потом с самокатом. Оля приезжала по субботам с тортом из магазина, хвалила Нинины котлеты, а в воскресенье вечером увозила в город банки огурцов. Сергей на все вздохи жены отвечал одинаково: «Нин, ну она же гостья, у неё двое на руках». Нина и сама этих детей любила, особенно Даньку, который с пяти лет засыпал её вопросами про котлы, трубы и почему газ не взрывается. Только три свободных дня после каждой смены давно уходили у неё не на отдых, а на плиту и на таз с посудой.
В мае Оля объявила новость: она теперь на удалёнке, делает карточки товаров для маркетплейса и может жить на даче всё лето сама.
— Вам же легче будет, — радостно рассуждала она по телефону. — Я при детях, вы спокойно работаете, все довольны.
Легче не стало. За первую неделю Нина отстояла у плиты все свои выходные, а перед сменой сварила большую кастрюлю гречки с мясом, чтобы хватило на два дня. К её возвращению кастрюля была пустой и отмокала в раковине, а вечером, как выяснилось, все ели бутерброды, потому что искать в холодильнике что-то ещё никому в голову не пришло.
— Я вообще-то работаю, — напомнила Оля. — У меня заказчик, сроки, мне некогда у плиты стоять.
— Я тоже работаю, — ответила Нина. — Сутки через трое. И заказчик у меня есть, два микрорайона и больница, которым горячая вода нужна.
— Нин, ну не сравнивай. Ты смену отработала и три дня свободна, а я тут целый день за ноутбуком.
— В гамаке, — уточнила Нина.
— Какая разница, где. Я, между прочим, к родному брату на дачу приехала, а не в столовую на раздачу.
— На раздаче как раз я стою, — не повышала голоса Нина. — На работе у меня хоть перерыв на обед есть, а здесь нет.
Оля взяла телефон и вышла на крыльцо. Нина слышала, как она звонит Сергею на работу, как говорит «ты представляешь» и «она совсем уже», а потом, уже тише, набирает мужа. Разговор с Костей получился коротким.
— Забери нас вечером, — сказала Оля. — Нет, я не шучу. Приедешь, расскажу.
***
Данька уезжать не хотел. Они с Пашкой, Галиным внуком, второй день перебирали старый мопед Пашкиного деда, и мопед, по их словам, уже почти заводился.
— Мам, ну можно я останусь? — упрашивал мальчишка. — Тётя Нина же меня не выгоняет.
— Собирайся, я сказала. Нас тут не ждали.
— Оля, детей оставь, — вмешалась Нина. — Я их никуда не гоню, пусть живут, как жили.
— Чтобы ты им тоже график повесила? — не унималась золовка. — Данила по понедельникам посуду моет, Полина по четвергам полы трёт?
— А что, в тринадцать лет тарелку за собой не помыть?
— У моих детей каникулы, — отрезала Оля. — Они за год в школе так устают, что им отдыхать надо, а не работать прислугой на чужой даче.
Нина только сейчас услышала, что дача, на которой Оля девять лет подряд отдыхала бесплатно и с питанием, вдруг стала чужой. Спорить она не стала. Полина в это время плакала в комнате, потому что у Гали окотилась кошка, котят ещё никто не разобрал, а один, рыжий, был уже почти её. Нина пообещала, что рыжего никому не отдадут, и Полина от этого заплакала ещё сильнее.
Сергей приехал с работы почти одновременно с Костей, так что у калитки встали сразу две машины. Ему было пятьдесят шесть, он водил аварийную машину в водоканале, работал пятидневку и каждый вечер ездил на дачу за двадцать пять километров, потому что в городской квартире летом ему было скучно. Оля встретила его на дорожке.
— Серёжа, спасибо за гостеприимство, — громко сказала она брату. — Мы уезжаем, твоя жена нас выставила.
— Нин, что случилось? — растерянно спрашивал Сергей, заходя в дом. — Мне Оля на работу звонила, я толком ничего не понял.
— Листок я на холодильник повесила, — кивнула Нина. — Посмотри, там и ты есть.
Сергей подошёл к холодильнику и читал короткий список так долго, как будто там что-то было написано мелким шрифтом.
— Среда — я? — наконец спросил он.
— Одна среда в неделю, Серёж, не пугайся.
— Мне ещё после работы у плиты стоять?
— А мне после суток?
— Так ты из-за бумажки мою сестру выставила?
— Я никого не выставляю. Я попросила, чтобы два дня в неделю готовила она, а один день ты. Всё остальное по-прежнему я.
Костя тем временем молча носил сумки в машину. Мужчина он был спокойный и в семейные разборки не лез никогда.
— Серёг, я в ваши дела не вмешиваюсь, — только и сказал он шурину. — Оль, пакеты с продуктами тоже брать?
— Всё бери, — распоряжалась Оля. — Пусть тут со своей бумажкой живут.
Она зашла на кухню, сдёрнула листок с холодильника, скомкала его и бросила на стол. Магнит отлетел под табуретку. Данька полез за ним, поставил магнит обратно на холодильник и тихо сказал Нине:
— Тёть Нин, я бы помыл. Мне не трудно.
— Данила, в машину, — позвала мать с крыльца.
Когда машина уехала, Нина разгладила листок, сложила вчетверо и убрала в ящик стола, к ложкам и вилкам. Сергей ушёл на веранду и просидел там до ночи.
***
Три дня Сергей ходил с лицом. Ел молча, на вопросы отвечал «угу» или «нормально», а вечерами уходил с телефоном за баню и подолгу разговаривал то с матерью, то с сестрой. Нина всё равно слышала, потому что дачные стенки для секретов не приспособлены.
— Мам, да не знаю я, — бубнил он. — Нет, не ругались. Ну повесила. Ну бумажку. Мам, я не знаю, что на неё нашло.
С Олей он говорил по-другому, мягко и виновато:
— Оль, ну погорячилась она. Отойдёт, я тебе говорю. Приедешь в выходные, всё будет как раньше.
Нина не мирилась и не спорила. Готовила на двоих, мыла за собой, ставила мужу тарелку и уходила полоть морковку. Разговоров она не заводила, потому что всё, что хотела сказать, уже написала на листке. А объяснять мужу, с которым прожито двадцать девять лет, почему жене после суточной смены хочется хотя бы в пятницу не стоять у плиты, было даже как-то неловко.
— Ты бумажку свою хоть выкинула? — не выдержал Сергей на второй вечер.
— Нет. В ящике лежит, с вилками.
— Зачем она тебе?
— Пригодится.
Сергей хмыкнул и снова ушёл за баню звонить матери.
На смене Люба первым делом спросила про Анапу.
— Хозяйка ждёт до пятницы, потом отдаст комнату другим, — напомнила сменщица. — Бронируем или как?
В Анапу они собирались четыре года. Сначала у Любы родилась внучка, потом Сергей разбил машину и все Нинины отложенные деньги ушли на ремонт, потом в котельной не совпали отпуска. В этом году графики наконец сошлись, обе уходили с шестого июля на две недели. Люба нашла гостевой дом в Витязеве, в десяти минутах пешком до моря, с кухней на этаже и хозяйкой, которая по фотографиям была похожа на завуча. Нина с зимы откладывала на вклад и собрала сто десять тысяч. На поезд, комнату и чурчхелу хватало с запасом.
— Люб, я не поеду, — сказала Нина.
— Здрасьте, приехали, — опешила Люба. — Это ещё почему?
Нина рассказала про листок, про Олю и про Сергея, который третий день разговаривает только с матерью и сестрой.
— Так тем более езжай, — не понимала сменщица. — Пусть сидят там вдвоём с сестрицей и варят свои макароны.
— Не будут они там сидеть. Если я сейчас уеду, получится, что я Олю с детьми выставила, чтобы самой на море укатить. Серёга один на даче будет всё лето матери жаловаться, и все вокруг окажутся правы, кроме меня.
— А если не поедешь?
— А если не поеду, ко мне Тоня приедет. С внуками, на весь июль.
— Тоня твоя? — удивилась Люба. — Вы же с ней с прошлого лета не виделись.
— Вот и увидимся.
— Ты это назло, что ли?
— Не назло, — Нина подвинула к себе журнал обходов. — Листок у меня правильный. Пусть он повисит при человеке, который его не порвёт.
— Я тогда Валю, золовку свою, позову, — ворчала Люба, уже листая телефон. — Она давно просится. Только ты мне потом не рассказывай, как четыре года собиралась.
Утром, дожидаясь автобуса на остановке, Нина позвонила сестре. Тоня была младше её на три года, в свои пятьдесят уже дважды бабушка и тридцать лет работала поваром в школьной столовой.
— Тонь, ты своих на июль куда-нибудь пристроила?
— Куда я их пристрою, Нин, — вздыхала сестра. — Лена на работе, внуки у меня. У нас в школе столовую до августа ремонтируют, так что я при них бабушка на полную ставку. Егорка по стенам бегает, Вика из телефона не вылезает, я сама скоро на стенку полезу.
— Приезжайте ко мне на дачу. На весь июль.
— Как на весь? А Серёжа что скажет?
— А что Серёжа. Дача общая.
— Нин, а Анапа твоя? — сразу вспомнила Тоня. — Ты мне в марте все уши прожужжала.
— Не еду.
— Ты четыре года туда собираешься.
— Вот и пятый пособираюсь.
Тоня немного помолчала, потом спросила уже другим голосом, что у них там случилось. Нина рассказала всё как было: и про гречку, и про гамак, и про листок.
— Подожди, я что-то не пойму, — удивлялась сестра. — А что тут обидного? У меня Витя по средам и воскресеньям у плиты стоит уже лет десять, и ничего, живой. Даже хвастается, что гречка с тушёнкой у него лучше моей.
— Вот и я не пойму.
— Ладно, приедем, — решила Тоня. — Витя в субботу привезёт. Картошки возьму, у меня прошлогодняя в гаражном погребе лежит, девать некуда. И бумажку свою не выбрасывай.
— Она в ящике с вилками.
— Вот пусть там пока и полежит.
Вечером Нина сказала мужу, что в субботу приезжает сестра с внуками.
— Это ещё зачем? — впервые за три дня заговорил с ней Сергей по-человечески.
— Детям воздух, Тоне отдых. Дача стоит полупустая, а ты сам всегда говорил, что брали её для детей.
Дачу они купили, когда их Артёму было девять лет. Теперь сыну было двадцать семь, он жил в Петербурге и приезжал раз в год на пару дней, в основном отоспаться.
— Олиных, значит, выставила, а своих заселяешь, — не унимался Сергей.
— Оля уехала сама. Я Даньку с Полиной оставить просила, ты это прекрасно слышал.
— А Анапа твоя как же? Я думал, ты для того всё и затеяла, чтобы спокойно на море укатить.
— Не еду я в Анапу.
Сергей на это ничего не ответил, хотя, судя по всему, три дня готовил совсем другой разговор, про эгоизм и про море за счёт родни. Теперь этот разговор ему было некуда деть.
— Делай что хочешь, — буркнул он и ушёл на веранду.
***
Витя привёз их в субботу к обеду. Из багажника по очереди появились две сумки-тележки картошки, коробка с банками, пакет с тушёнкой и огромная эмалированная кастрюля, которую Тоня везла с собой через полобласти.
— Я в ваших маленьких не умею, — объясняла она, затаскивая кастрюлю на крыльцо. — Я девять месяцев в году на сто двадцать порций варю, у меня рука под двенадцать литров заточена.
— А картошку зачем столько? — не понимала Нина. — У нас на рынке уже молодая есть.
— Почём у вас молодая?
— По сто пятьдесят.
— Вот поэтому и привезла.
Десятилетняя Вика сразу убежала смотреть колодец, а шестилетний Егорка первым делом спросил, есть ли тут собака.
— Собаки нет, есть кошка у соседки, — ответила Нина. — И котята.
— А можно одного назвать?
— Рыжего уже почти назвали. Остальных можно.
Тоня прошла на кухню, поставила сумку на табуретку и огляделась.
— Ну и где твоя бумажка?
Нина достала из ящика сложенный вчетверо листок. Сестра расправила его на столе, прочитала, взяла ручку и аккуратно зачеркнула «Оля», а сверху написала «Тоня». Подумала и дописала рядом «пн, чт», хотя дни и так были указаны.
— Для солидности, — пояснила она и прикрепила листок к холодильнику тем самым магнитом, который Данька доставал из-под табуретки.
Сергей, который вместе с Витей разгружал багажник, зашёл на кухню и сразу упёрся взглядом в холодильник.
— Серёж, я правильно поняла, у тебя среда? — весело спросила Тоня.
— Так Нина написала, — осторожно ответил он.
— Ну и я не спорю. Мне понедельник и четверг, я Олины дни себе взяла, мне не жалко. В понедельник у нас суп с фрикадельками, в четверг видно будет.
Сергей ещё раз перечитал листок, словно надеялся найти там подвох. Никакого подвоха там не было. Первой строчкой теперь стояла Нинина родная сестра, и сказать, что всё это придумано против его родни, у Сергея уже не получалось.
Витя заглянул ему через плечо и одобрительно кивнул:
— Правильно. У нас дома так же. Серёг, ты не переживай, первые две среды страшно, потом втягиваешься.
— Вот и научи его, пока не уехал, — распорядилась Тоня. — Покажи свою знаменитую гречку.
Витя уехал в воскресенье вечером и успел объяснить свояку только то, что тушёнку лучше брать говяжью, а не свиную, и что лук надо резать до того, как сковородка разогреется, а не после.
***
И дача зажила. Вика с Егоркой с утра таскали воду из колодца в бочки для полива: Вика большим ведром, Егорка маленьким, с которым обычно в песочнице копаются. Воды он приносил половину, вторую выплёскивал себе на сандалии, но работал так серьёзно, что никто не решался его остановить. Вика через два дня уже сидела с Пашкой возле мопеда и подавала ему ключи, а Пашка важно объяснял ей, чем карбюратор отличается от бензобака. Тоня в понедельник сварила в своей кастрюле суп с фрикадельками, которого хватило до среды, и ходила довольная.
— А ты говоришь, большая, — рассуждала она. — Зато Серёже в среду только второе делать.
— Думаешь, будет? — сомневалась Нина.
— А куда он денется. Там же написано.
В первую среду Сергей приехал с работы позже обычного, и Нина решила, что муж специально тянет время. Оказалось, он заезжал в магазин за фаршем. Молча вымыл руки, достал сковородку и взялся за макароны по-флотски, единственное блюдо, которое, по его словам, умел готовить ещё с армии. Тоня понаблюдала за этим минуту, переглянулась с сестрой и ушла на крыльцо, чтобы не смеяться у мужчины над ухом.
Макароны слиплись, фарш получился суховатым, но дети съели всё и попросили добавки.
— Дядь Серёж, а завтра тоже ты будешь? — спрашивал Егорка.
— Завтра тётя Тоня, — важно объяснял Сергей. — У меня только среда.
— Жалко, у тебя вкуснее.
— Слышала? — крикнул Сергей на крыльцо. — Тридцать лет в столовой, а проиграла водителю.
— Серёж, это у тебя по-флотски или по-сухопутному? — не осталась в долгу свояченица, вернувшись на кухню.
— По-водоканальски, — буркнул Сергей, но добавку детям положил сам.
Посуду он тоже помыл сам, потому что Тоня выразительно постучала пальцем по листку. Нина сидела в тот вечер на веранде и думала, что за двадцать девять лет брака ни разу не видела, чтобы муж сам покупал фарш.
Обе свои отпускные недели Нина отдала сестре и даче. Утром полола грядки, днём водила детей на пруд за товариществом, по вторникам делала котлеты и рагу из кабачков, по пятницам варила рассольник, а в остальные дни впервые за много лет садилась за стол, когда еда на нём уже стояла. Готовила Тоня так, как привыкла в столовой: быстро, много и без лишних разговоров. По четвергам у неё была творожная запеканка, которую Егорка называл «школьной» и требовал ещё. Люба присылала Нине в мессенджере фотографии: море, пляж, чурчхела на рынке, Валя с надувным кругом. Нина открывала их, рассматривала и откладывала телефон.
— Жалеешь? — как-то спросила Тоня, заметив это.
— Жалею, — честно ответила Нина. — Четыре года собиралась.
— Так поехала бы, я бы и без тебя справилась. Мне к чужим кастрюлям не привыкать.
— Справилась бы. Только тогда бы Оля права оказалась: выставила её Нина, а сама на море.
— А может, зря ты так? — осторожно спросила сестра. — Позвонила бы ей, поговорили бы по-хорошему.
— И что я скажу? Прости, Оля, что попросила тебя два раза в неделю макароны сварить?
Тоня подумала и больше к этому разговору не возвращалась.
***
Про Олю Нина узнавала от соседки. Галя уже много лет продавала Оле яйца, и они иногда созванивались.
— Звонила мне твоя золовка, — сообщила Галя через забор. — Спрашивала, не передам ли я ей в город десятка три яиц, раз уж она к вам больше не ездит. И так рассказывала, так расстраивалась, как её с дачи выжили, чтобы свою родню заселить.
— И что ты ей сказала?
— А что я скажу. Сказала, что у вас тут дети воду таскают и в кастрюле суп с фрикадельками. Она, видно, не то хотела услышать, быстренько попрощалась. А Данька ваш Пашке каждый вечер звонит, всё про мопед спрашивает. Завели они его, кстати, без Даньки, вчера всю улицу переполошили.
А в воскресенье Сергею позвонила мать. Разговаривал он на крыльце, а Анна Васильевна всегда говорила по телефону так громко, будто звонила из другой области, так что на кухне было слышно каждое слово.
— Серёжа, мне Оля всё рассказала, — возмущалась свекровь. — Как же так? Родную сестру с детьми выжили, а Нинину родню поселили. Я тёте Зине рассказала, она тоже не поверила.
— Мам, никто никого не выживал, — устало отвечал Сергей. — Висит листок на холодильнике, по нему все готовят. Тоня в понедельник и четверг, Нина во вторник и пятницу.
— А Оля говорит, её там как прислугу заставляли.
— Тоня тоже не прислуга. Готовит по своим дням и не обижается.
— А ты, значит, с ними заодно?
— Мам, у меня самого среда.
— Какая ещё среда?
— Обыкновенная. По средам я макароны варю.
Анна Васильевна помолчала, потом сказала, что при отце такого не было, и попрощалась. Сергей ещё посидел на крыльце, потом зашёл на кухню, постоял у холодильника и молча ушёл спать. Нина его ни о чём не спрашивала.
После отпуска она снова вышла на смены, а на дачу ездила между ними. В один из таких дней Нина забежала в «Магнит» у остановки за стиральным порошком и у кассы столкнулась с Олей и Полиной. Полина кинулась к ней обниматься.
— Тётя Нина, а рыжего не отдали?
— Не отдали, тебя ждёт, — улыбнулась Нина. — А серого Егорка Пельменем назвал, он теперь к нам на кухню бегает и у всех выпрашивает.
— А кто такой Егорка?
— Полина, иди сюда, нам некогда, — позвала Оля и повернулась к знакомой из соседней очереди. — Вот, Света, знакомься. Нина, родственница моя. У неё на даче теперь кормят по расписанию, как в санатории, а кто в расписание не вписался, того на выход.
— Привет, Оль, — только и сказала Нина.
Оля не ответила, забрала пакеты и увела дочь. Полина оглядывалась до самых дверей. Когда-то золовка звала её Нинулей, жаловалась ей на Костю, а не матери, и первой, кому она позвонила из роддома, когда родился Данька, была именно Нина. Теперь Оля рассказывала всем знакомым, как её выжили, и знакомые охотно верили, потому что история получалась интересная, а листок на холодильнике никто из них в глаза не видел.
***
В последний четверг июля Тоня собирала сумки. Прошлогоднюю картошку они так и не доели, и Тоня оставила остаток Нине, а заодно и свою кастрюлю.
— Мне её обратно тащить неохота, — объясняла она. — А у вас тут народу всё равно много будет.
— Какого народу? В субботу вы уедете, и мы с Серёжей вдвоём останемся.
— Это ты так думаешь. Мне Галя сказала, что Данька в городе совсем извёлся.
Сергей в тот вечер приехал рано, хотя четверг был не его день, и привёз детям в дорогу кулёк черешни. Нина перебирала на кухне молодую картошку со своих грядок, которую Тоня собиралась увезти домой, когда у неё зазвонил телефон. На экране было написано «Оля». Руки у Нины были в земле, и громкую связь она включила мизинцем.
— Нина, здравствуй, — голос у Оли был ровный, как будто она звонила в управляющую компанию насчёт счётчиков. — Я по делу.
— Здравствуй, Оля.
— Мне Галя сказала, что твои в субботу уезжают.
— Уезжают, в субботу утром.
— У меня дети весь июль в квартире просидели. Данька от телефона не отлипает, Полина каждый день про котят. Костя отпуск только в октябре получит, а мне с ними в городе, сама понимаешь, — Оля помолчала. — А на август можно? Я дежурства возьму.
Тоня остановилась в дверях с банкой огурцов. Сергей подошёл и встал рядом с Ниной у холодильника.
— Какие дежурства? — уточнила Нина.
— Какие скажешь. Понедельник и четверг, как было. Я посчитала: в городе я на них всё равно каждый день готовлю, только ещё и в четырёх стенах.
— Приезжай, — сказала Нина.
Она вытерла руки о фартук, сняла с гвоздика ручку на верёвочке, зачеркнула «Тоня» и надписала сверху «Оля». Сергей забрал у неё ручку, нашёл вторую строчку, зачеркнул «Нина» и вписал «Сергей».
— Ты что пишешь? — не поняла Нина.
— Что вижу, то и пишу, — ответил муж. — У меня с третьего августа отпуск, две недели. Ты на сменах, а я всё равно тут буду.
— Ты же в отпуске всегда на диване лежишь.
— Вот и полежу по понедельникам и четвергам.
— Нин? — растерянно звала из телефона Оля. — Вы там что, молчите?
— Оль, это я, — наклонился к телефону Сергей. — Приезжайте в субботу, как Тоня уедет. Понедельник и четверг твои, вторник и пятница мои.
— Твои? — не поверила сестра.
— Мои. А среду я Даньке отдам. Покажу ему макароны по-флотски, пусть учится, тринадцать лет парню.
— Серёжа, у него каникулы.
— У меня тоже отпуск, — отвечал Сергей. — Ничего, стою.
Оля немного помолчала, потом сказала «ладно, в субботу» и отключилась, не попрощавшись с Ниной. Тоня в дверях всё-таки засмеялась.
— Серёж, ты фарш только не пересушивай, — посоветовала она. — В прошлую среду у тебя не фарш был, а опилки.
— Опилки дети тоже съели, — не обиделся Сергей и повесил ручку обратно на гвоздик.
