— Я вернулся и готов тебя простить — но ухмылка сползла с лица мужа, когда он увидел на вешалке чужое мужское пальто и шапку
— Ты что творишь?! — Андрей влетел в прихожую, едва не сорвав дверь с петель.
Марина даже не вздрогнула. Стояла у зеркала, поправляла серьги — те самые, жемчужные, которые он подарил на десятилетие свадьбы. Три года назад. За полгода до того, как хлопнул дверью.
— Чье это барахло? — он ткнул пальцем в темно-синее кашемировое пальто на вешалке.
Пальто висело на его крючке. На ЕГО месте.
— Здравствуй, Андрей, — Марина наконец повернулась. — Ты бы позвонил сначала.
Он ушел красиво. Театрально. С монологом про «ты меня не понимаешь» и «мне нужен воздух». Марина тогда молча смотрела, как он швыряет вещи в чемодан. Не плакала. Не умоляла. Просто стояла, прислонившись к дверному косяку, и ждала, когда он наиграется.
Не дождалась.
Полгода — это много или мало? Достаточно, чтобы понять: Алина, та самая «просто коллега», пахнет не так. Смеется не так. И борщ у нее — столовская бурда, а не как у Маринки, с черносливом и секретной ложкой аджики.
Андрей вернулся в воскресенье. Специально выбрал момент — знал, что жена дома. Купил ее любимые тюльпаны. Репетировал речь в машине.
«Я был дураком. Прости. Давай начнем сначала».
Дверь открыл своим ключом. Торжественно. С улыбкой победителя.
И замер.
Мужская шапка — серая, вязаная — лежала на полке. Рядом с его старой бейсболкой, которую Марина почему-то не выбросила. А пальто… Пальто было дорогое. Явно не из масс-маркета. С запахом незнакомого одеколона — древесного, терпкого.
— Кто здесь? — голос предательски дрогнул.
— Гость, — Марина пожала плечами. — Ты же сам говорил — мне нужно развеяться. Вот я и…
— Развеялась?!
Он схватил пальто, швырнул на пол. Топнул ногой, как обиженный ребенок.
— Где он? Я его…
— Ты его — что? — Марина подняла бровь. — Ударишь? Вызовешь на дуэль? Андрей, тебе сорок три года. Хватит устраивать цирк.
Она наклонилась, подняла пальто, аккуратно отряхнула. Повесила обратно. На его крючок.
В кухне горел свет. Пахло кофе и корицей — Маринка всегда добавляла корицу в выпечку. Андрей шел по коридору, как на эшафот. Сердце колотилось где-то в горле.
За столом сидел мужчина. Седой, худощавый, лет шестидесяти. В клетчатой рубашке и домашних тапочках. Маринкиных тапочках — тех, что она покупала для гостей.
— Познакомься, — Марина прошла мимо, села напротив незнакомца. — Это Виктор Сергеевич. Мой отец.
Андрей застыл в дверях.
— Какой еще отец? У тебя нет…
— Не было, — она отхлебнула кофе из его любимой кружки, с надписью «Лучший муж». — Двадцать восемь лет не было. А теперь есть.
Виктор Сергеевич смотрел на Андрея без симпатии. Изучающе. Как смотрят на таракана, прежде чем решить — давить или выпустить.
— Так вот ты какой, — сказал он наконец. — Герой-любовник.
— Я не…
— Ты бросил мою дочь ради какой-то девки. Полгода не звонил. Не интересовался, жива ли она. А теперь приперся с цветами, — он кивнул на тюльпаны, которые Андрей все еще сжимал в руке. — И думаешь, этого достаточно?
— Папа, — Марина положила ладонь на его руку. — Мы разберемся сами.
— Да какой он тебе папа?! — Андрей швырнул букет на стол. Тюльпаны рассыпались, один упал в чашку с кофе. — Ты же рассказывала — он ушел, когда тебе три года было! Двадцать восемь лет ни слуху ни духу, а теперь явился?!
— В точку, — Виктор Сергеевич невозмутимо выудил тюльпан из кофе. — Я был дерьмовым отцом. Но знаешь, что меня отличает от тебя?
— Что?
— Я вернулся не потому, что новая баба надоела. Я вернулся, потому что умираю.
Тишина. Только холодильник гудел — старый, еще с их съемной квартиры. Марина хотела поменять, Андрей все откладывал.
— Рак поджелудочной, — Виктор Сергеевич сказал это так, будто комментировал прогноз погоды. — Три месяца, максимум пять. Я искал Марину два года. Хотел успеть… попросить прощения.
Марина отвернулась к окну. Плечи дрогнули.
— И она тебя простила? — Андрей хрипло рассмеялся. — Двадцать восемь лет — и просто так простила?
— Нет, — Марина обернулась. Глаза сухие, колючие. — Не простила. Но я дала ему шанс. Потому что люди иногда заслуживают шанса. Понимаешь?
Она смотрела на мужа. Смотрела так, что он отступил на шаг.
— Ты тоже получил шанс, Андрей. Полгода назад. Когда я звонила тебе в три ночи, потому что у мамы случился инсульт. Помнишь, что ты ответил?
Он помнил. «Не впутывай меня в свои проблемы. Мы больше не семья».
— Я был зол, я…
— Она умерла через неделю. В больнице. Я держала ее за руку. Одна.
Виктор Сергеевич поднялся. Тяжело, опираясь на стол. Подошел к Андрею вплотную.
— Я не стану тебя бить, — сказал тихо. — Я слишком стар и слишком болен. Но я скажу тебе кое-что, сынок. Я просрал всю жизнь. Гонялся за деньгами, карьерой, юбками. А потом очнулся в больничной палате и понял — у меня ничего нет. Вообще ничего. Кроме дочери, которую я бросил.
Он взял пальто с вешалки. Натянул шапку.
— Марина добрая. Слишком добрая. Она пустила меня на порог. Но ты… — он окинул Андрея взглядом. — Ты не заслужил даже этого.
Дверь хлопнула.
Они остались вдвоем. Марина собирала рассыпавшиеся тюльпаны. Руки не дрожали.
— Почему ты мне не сказала? Про мать, про…
— А зачем? — она положила цветы в раковину. — Ты же ясно дал понять. Мы больше не семья.
— Я погорячился! Я хочу все исправить!
Марина наконец посмотрела на него. Долго. Внимательно. Как на чужого человека.
— Знаешь, Андрюша… Полгода назад я бы отдала все, чтобы услышать эти слова. А сейчас…
Она сняла с пальца обручальное кольцо. Положила на стол. Рядом с размокшим тюльпаном.
— Сейчас мне нечего тебе сказать. Ключи оставь на тумбочке.
Андрей вышел на лестничную площадку. В подъезде пахло сыростью и кошками. Виктор Сергеевич стоял у окна, смотрел во двор.
— Что, выгнала? — спросил, не оборачиваясь.
— Это не твое дело.
— Верно. Не мое.
Старик закашлялся — надрывно, хрипло. Достал платок, вытер губы. На белой ткани остались алые пятна.
— Хочешь совет напоследок?
— Нет.
— Все равно дам. Не возвращайся. Не звони. Не пиши. Дай ей наконец пожить спокойно.
Андрей молча прошел мимо. Уже у выхода остановился.
— А ты? Ты-то зачем вернулся, если все равно умираешь?
Виктор Сергеевич улыбнулся. Криво, болезненно.
— Чтобы она запомнила: даже самые пропащие люди способны измениться. Хотя бы в конце.
Дверь подъезда захлопнулась. Тюльпаны остались лежать в раковине — никому не нужные, уже начавшие вянуть.
Марина стояла у окна и смотрела, как муж садится в машину. Бывший муж. Она попробовала это слово на вкус.
Горько. Но терпимо.
На кухонном столе осталось кольцо. Она возьмет его завтра. Отнесет в ломбард. Купит отцу теплый плед — он все время мерзнет.
Три месяца. Может, пять.
Достаточно, чтобы научиться прощать.
