Плитка над ванной отваливалась третий месяц. Марина уже знала эту трещину наизусть — тонкую, кривую, как речка на карте, — и знала, что клей «жидкие гвозди» держит ровно до первой горячей воды. Она прижала холодную квадратную плитку ладонью, посчитала про себя до тридцати, отпустила. Плитка съехала на миллиметр и повисла. Марина вздохнула, подставила снизу свёрнутое полотенце, чтобы та не грохнулась в ванну ночью, и вытерла руки о халат.
Под раковиной стояло ведро. В ведро капало — редко, размеренно, раз в четыре секунды. Она давно перестала это слышать днём, но по ночам капли отсчитывали время, как метроном.
— Андрей, — позвала она из ванной. — Ты сантехнику завтра вызовешь? Ты обещал ещё на той неделе.
Из комнаты донеслось невнятное. Телевизор бубнил про футбол.
— Андрей.
— Слышу, слышу, — отозвался он наконец. — Вызову. Не капает же насквозь, потерпит.
Марина закрыла кран, который всё равно подтекал, и вышла в комнату. Муж лежал на диване, положив ноги на подлокотник, в носках с дыркой на большом пальце. Она села в кресло напротив, подобрала под себя ноги.
— Мне сегодня премию начислили, — сказала она. — Годовую. Сто восемьдесят тысяч.
Андрей оторвался от экрана. Впервые за вечер посмотрел на неё внимательно.
— Ого. Хорошо в вашей конторе платят.
— Это за проект. Мы полгода отчётность вытягивали, я в декабре до девяти вечера сидела, помнишь. — Она улыбнулась. — Я думала, наконец ванную сделаем. Плитку переложим, трубы поменяем, кран новый. А то стыдно людей позвать.
— Угу, — сказал Андрей и снова перевёл глаза на футбол.
— Я уже и мастера присмотрела. Валентина с работы делала — тридцать тысяч работа, остальное материалы. За наши сто восемьдесят с запасом хватит. Можно ещё бойлер новый, старый же гудит.
— Хватит, наверное, — сказал он рассеянно.
Она заметила, что он как-то дёрнул плечом. Мелко, будто озяб. Марина знала это движение. Так он делал, когда собирался сказать что-то, чего не хотел говорить.
— Что? — спросила она.
— Да ничего.
— Андрей.
Он выключил звук. В комнате стало слышно, как в ванной капает в ведро.
— Слушай, ты только не заводись сразу, — начал он. — Ты же знаешь, у мамы кухня в каком состоянии. Гарнитуру двадцать лет, дверцы отваливаются, вытяжка не работает. Она стесняется, никого позвать не может.
— И что?
— Я твою премию маме перевёл, ей ремонт на кухне надо срочно, — сказал он.
Марина сидела очень тихо. В прошлые разы она бы уже задохнулась, начала бы говорить быстро и горячо, а потом всё равно уступила бы, и осталась бы с этим комком в горле на неделю. Так было, когда он отдал их отпускные на его брату «на первый взнос». Так было, когда он занял свекрови «на зубы» и деньги не вернулись. Так было каждый раз.
Но в этот раз жена не стала терпеть.
— Как перевёл, — сказала она ровно. — Премию мне на карту вчера пришло. Ты в мой банк зашёл?
— Ну ты же приложение на планшете не выходишь. Оно там открыто. Я не рылся специально, я в календарь заходил, а оно… ну я и увидел, что деньги пришли.
— И перевёл свекрови сто восемьдесят тысяч. С моей карты. Не спросив.
— Марин, ну это же не чужой человек. Это моя мать. Твоя, между прочим, свекровь, она к тебе всегда хорошо.
— Всю сумму?
Он помолчал.
— Сто пятьдесят. Тридцать я оставил, я же не совсем.
Марина медленно кивнула. Встала. Пошла на кухню — их собственную кухню, где линолеум вздулся у окна и один конфорка не зажигалась с осени, — налила себе воды, выпила стоя. Вернулась.
— Значит так, — сказала она. — Ты сейчас звонишь Людмиле Петровне и говоришь, что произошла ошибка. Что деньги нужно вернуть.
— Ты с ума сошла? Как я ей это скажу? Она уже мастеров вызвала, замеры сделали. Она счастливая ходит, впервые за сколько лет.
— За мой счёт счастливая.
— За наш! Мы семья, у нас общий бюджет!
— Общий бюджет, — повторила Марина и усмехнулась. Не зло, а как-то устало. — Андрей, а когда мой отпускной ушёл твоему брату — это тоже был общий бюджет? А когда я на свои курсы копила и ты сказал, что сейчас не время, потому что маме на зубы, — это общий бюджет? А ванная наша, в которой ведро под раковиной, — это чей бюджет должен чинить?
— Опять ты всё вспоминаешь.
— Я не вспоминаю. Я считаю.
— Что ты считаешь?
— Всё. С самого начала. Знаешь, когда мы поженились, я думала — вот, у нас общий котёл, кто больше заработал, тот и вложил, а любовь всё выровняет. Красиво звучит. Только выровняло почему-то в одну сторону. Твою.
— Да не в мою, при чём тут я! Я, что ли, себе новую машину купил? Я в тех же кроссовках третий год.
— Ты не себе, — согласилась Марина. — Ты своим. Матери, брату. А это ведь тоже ты, Андрей. Твоя мама — это твоя гордость, твоё «я хороший сын». За мой счёт хороший сын, но это уже детали, да?
— Ты сейчас гадость говоришь.
— Я говорю правду. Просто ты её раньше не слышал, потому что я молчала.
Он потёр лицо ладонями.
— И чего ты молчала-то? Сказала бы сразу — я мужик, я бы понял.
— Я говорила, — тихо сказала Марина. — Каждый раз говорила. Только тихо, чтобы не обидеть. А ты каждый раз объяснял, почему на этот раз никак нельзя иначе. И я соглашалась. Потому что спорить — это скандал, а я не люблю скандалы. Вот только оказалось, что моё «не люблю скандалы» стоит четыреста тысяч.
— Каких четыреста?
— Я посчитаю тебе. Завтра. У меня всё записано.
Он сел на диване прямо, спустил ноги на пол.
— Марин, ну хорошо, я неправильно сделал, что не спросил. Но по факту-то — что плохого? Матери нужна кухня. Мы молодые, мы ещё заработаем. А ей семьдесят, ей когда ещё жить.
— В квартире, которую она Ольге отписала, — сказала Марина.
В комнате стало тихо. Даже футбол на выключенном звуке замер на повторе.
— Что?
— Квартира Людмилы Петровны завещана Ольге. Твоей сестре. Я это не выдумала, ты сам полгода назад проговорился, когда с матерью по телефону ругался. Ты сказал: «Мам, ну ты Ольке всё оставила, пусть Олька и помогает». Помнишь?
Андрей открыл рот, закрыл.
— Это она сгоряча тогда. Завещание можно переписать.
— Можно. Но пока не переписала. То есть мы сейчас — я сейчас, на свою премию, — делаю новую кухню в квартире, которая после Людмилы Петровны отойдёт твоей сестре. Не тебе. Не нам. Ольге, которая в Краснодаре живёт и приезжает раз в три года.
— Ты за деньгами считаешь, а я за человеком, — сказал он с обидой. — Это моя мать. Ей плитку не переложишь — сгодится, а ей радость.
— Мне плитку не переложишь — сгодится, — тихо сказала Марина. — А свекрови гарнитур двадцатилетний уже нельзя.
— Это разные вещи.
— Почему разные? Объясни. Мне правда интересно. Почему её кухня — это «срочно, стыдно, надо», а моя ванная, где грибок под плиткой, — это «потерпит»?
— Потому что она пожилой человек! Ей тяжелее!
— Ей тяжелее готовить на старой плите. А мне легко мыться, где со стены сыпется? Андрей, я не спорю, что кухню ей сделать хорошо. Я спорю с тем, что решил ты, а заплатила я. И даже не узнала, пока ты вчерашним вечером не проболтался.
— Я не проболтался, я честно сказал.
— Ты честно сказал через сутки. После того, как деньги уже ушли. Это не честность, Андрей. Это отчёт постфактум.
Он не нашёлся, что ответить. Встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.
— Ну и что ты предлагаешь. Я не могу у матери деньги забрать. Это унизительно. Она мне мать.
— Я не прошу забирать у матери. Я прошу, чтобы вернул ты. Из своих. У тебя тринадцатая зарплата в январе будет, ты сам говорил, сто с чем-то. Вот с неё и вернёшь мне мои.
— Из моей тринадцатой? — он аж рассмеялся. — Марин, это же мои деньги.
— Вот именно, — сказала она. — Слышишь, как это звучит? «Это мои деньги». А сто восемьдесят тысяч, которые я полгода зарабатывала, сидя до девяти вечера, — это почему-то «наши». А твоя тринадцатая — «мои».
Он замолчал опять.
Марина ушла в спальню. Легла не раздеваясь, поверх покрывала, лицом к стене. Слышала, как он ходит по квартире, как открывает холодильник, как включает и выключает чайник. Потом свет погас, и он лёг рядом, спиной к ней. Между их спинами была холодная полоса простыни.
— Ты правда из-за денег готова скандал раздуть, — сказал он в темноту.
— Я не из-за денег, — ответила Марина. — Я из-за того, что меня спросить забыли.
Утром он ушёл на работу первым, не позавтракав. Марина проводила дочку в школу — Сонька, десять лет, тащила портфель с папкой для рисования, торчащей из бокового кармана, — вернулась, села на кухне. Достала телефон, открыла банковское приложение. Посмотрела на историю операций.
Перевод. 150 000. Получатель: Людмила Петровна К. Вчерашним днём, 19:42. Она как раз мыла посуду в это время.
Марина долго смотрела на строчку. Потом открыла второе приложение — то, где вела семейный учёт три года, аккуратно, по категориям. Пролистала назад. «Брату — 60 000». «Свекрови на лечение — 45 000». «Свекрови — 30 000». «Ремонт у мамы (Андрей) — 25 000». И среди всего этого — ни одной строчки на ванную, на бойлер, на её курсы, на новое пальто, которое она третью зиму донашивала.
Она посчитала. За три года из их общего — из того, что она называла общим, — на семью Андрея ушло больше четырёхсот тысяч. На её собственную семью — на неё, на Соньку, на их дом — почти ничего сверх обязательного.
Марина закрыла приложение. Налила себе чаю. И позвонила не мужу, не свекрови, а Валентине с работы — той, что ванную делала.
— Валь, — сказала она. — Твой мастер ещё берёт заказы?
— Берёт, а что, надумала? — обрадовалась Валентина.
— Надумала. Только у меня вопрос. Если муж деньги… скажем так, перераспределил. И платить пока не с чего. Но очень надо. Есть варианты?
Валентина помолчала.
— Марин, а ты чего это. У вас всё нормально?
— Нормально, — сказала Марина. — Просто хочу свою ванную. В своей квартире. Впервые за десять лет чего-то хочу для себя, представляешь.
— Ой, да я тебя умоляю, — фыркнула Валентина. — У меня Колька в прошлом году без спроса нашу заначку в гараж вбухал, крышу перекрывал. Я ему такой концерт устроила — до сих пор спрашивает разрешения, прежде чем пачку сигарет купить. А ты — «десять лет для себя ничего». Марин, так же нельзя. Ты живая или кто.
— Живая, — сказала Марина и сама удивилась, что улыбается в трубку. — Наверное. Начинаю понимать, что живая.
— Ну вот. Мастера скину номер, скажешь — от меня. Он порядочный, не накрутит. И вот что, — Валентина понизила голос, — ты счёт-то отдельный себе сделай. Прям сегодня. Не жди. Знаю я эти семейные котлы. Пока в общий кидаешь — так и будешь на чужие кухни горбатиться.
Марина записала совет, как будто ей его продиктовали свыше. В обеденный перерыв она зашла в отделение банка рядом с работой и открыла отдельный счёт. Молодой парень-операционист что-то долго печатал, а Марина смотрела на пластиковую карточку, которую ей выдали, — новенькую, с ещё нестёртым блеском, — и чувствовала себя странно. Будто в тридцать восемь лет получила первый в жизни документ, где написано только её имя. Не «семья Кравцовых». Не «мы». Марина.
Вечером, дома, она ещё раз пролистала свой учётный блокнот. Три года цифр. Три года «на этот раз никак иначе». И поняла одну вещь, которую раньше не позволяла себе додумать: дело было не в деньгах даже. Деньги — что, деньги приходят и уходят. Дело было в том, что её ни разу не спросили. Ни про отпускные, ни про курсы, ни про премию. Её мнение в собственной семье было чем-то вроде погоды за окном — можно посмотреть, а можно и не смотреть, всё равно ни на что не влияет.
К вечеру у неё был план. Не месть — Марина не умела мстить, ей это было не по характеру. Просто впервые за долгое время — план для себя.
Она дождалась, пока Сонька уснёт, и вышла к Андрею. Он смотрел телевизор, но теперь без прежней расслабленности — косился на неё, ждал продолжения скандала.
— Я подумала, — сказала Марина, садясь напротив. — Ты прав в одном. Скандал не нужен. У Людмилы Петровны деньги забирать не будем, замеры сделаны, пусть делает кухню.
Андрей выдохнул, обрадовался.
— Ну вот. Ну умница. Я знал, что ты отойдёшь, ты же…
— Я не отошла, — перебила она мягко. — Я решила по-другому. С сегодняшнего дня у нас нет общего бюджета.
— В смысле.
— В прямом. Я открыла себе отдельный счёт. Зарплата моя и премии — туда. Из этих денег я плачу свою половину за квартиру, за коммуналку, за Соньку — школу, кружки, одежду. Ровно половину. Остальное — моё. Я сама решаю, куда.
— Ты это серьёзно? — он даже привстал. — Мы что, соседи теперь? Ты будешь копейки считать, кто сколько за свет?
— А мы разве не считали, — сказала Марина. — Просто считал ты. И считал так, что моё уходило твоей маме, а твоё оставалось твоим. Теперь будем считать вдвоём. По-честному.
— Это не по-честному, это мелочно.
— Мелочно — это когда жену забыли спросить про сто восемьдесят тысяч. А это — просто раздельно.
Он ходил по комнате, злился, говорил, что она разрушает семью, что мать всё поймёт неправильно, что люди так не живут. Марина слушала спокойно. Она заметила, что впервые за много лет его слова не проваливаются в неё, как в вату, не оседают виной. Они проходили мимо.
— И ванную, — добавила она, когда он выдохся, — я сделаю. На свою половину. Мастер придёт в субботу. Плитку я уже выбрала — светлую, с полосочкой. Бойлер новый. Всё как я хотела.
— На какие деньги, если премию я…
— Возьму рассрочку. В банке. На своё имя, из своей будущей зарплаты. Ты же взял мою премию из своих будущих соображений. Вот и я так же.
Андрей остановился. Посмотрел на неё как-то по-новому — не сверху вниз, как привык, а будто впервые увидел, что она отдельный человек, не приложение к его жизни.
— Марин. Ну ты чего. Мы же двенадцать лет.
— Двенадцать лет, — согласилась она. — И все двенадцать я терпела. А в этот раз не стала. Не потому что разлюбила. А потому что устала быть той, чьи деньги общие, а желания — лишние.
Ночью она снова лежала лицом к стене, но в этот раз без комка в горле. В ванной капало в ведро — раз в четыре секунды. Скоро не будет капать. Скоро будет её плитка, светлая, с полосочкой.
Утром позвонила свекровь. Марина увидела на экране «Людмила Петровна» и хотела не брать, но взяла.
— Мариночка, — голос у свекрови был сладкий и настороженный. — Ты уж прости, что так вышло с деньгами. Андрюша сказал, ты расстроилась. Я не знала, что это твоё, я думала — семейное.
— Всё в порядке, Людмила Петровна, — сказала Марина. — Делайте кухню на здоровье.
— Ой, спасибо, деточка. Я знала, что ты добрая. Я тебе отдам, как смогу, ты не думай.
— Не надо отдавать, — сказала Марина. — Это подарок. От меня. Пусть у вас будет хорошая кухня.
Свекровь рассыпалась в благодарностях. Марина слушала и думала: пусть. Пусть подарок. Так честнее — назвать вещи своими именами. Не заём, не «общее», не «мы семья». Подарок. Который она, Марина, сделала по своей воле — задним числом, но по своей.
— Людмила Петровна, — сказала она в конце. — Можно один вопрос. Квартира ваша — вы её правда на Олю оформили?
На том конце помолчали.
— А кто тебе… Андрюша сказал?
— Неважно. Просто хочу понимать.
— Ну… отписала, да. Оле. Она же одна, без мужа, с двумя. А Андрюша при тебе, при квартире. Я думала, справедливо.
— Справедливо, — эхом отозвалась Марина. — Спасибо, что честно.
Она положила трубку. Значит, всё-таки правда. Новая кухня, замеры, мастера — всё в квартире, которая уйдёт Оле в Краснодар. И её сто пятьдесят тысяч — туда же.
Через два дня позвонила Оля. Марина видела её от силы раз в три года и удивилась, что та вообще набрала.
— Марин, привет, — голос у Оли был напряжённый, будто она долго решалась. — Слушай, мне мама звонила. Плачет. Говорит, ты Андрея против неё настраиваешь, деньги какие-то требуешь обратно.
— Здравствуй, Оля, — спокойно сказала Марина. — Я ничего не требую. И никого не настраиваю. Твой брат перевёл вашей маме мою премию. Без моего ведома. Я всего лишь сказала, что так делать нельзя.
— Ну она же не чужая вам…
— Не чужая. Поэтому я и сказала — пусть делает кухню, деньги пусть остаются. Я не забираю. Я просто больше не складываю всё в общий котёл, из которого черпают только в одну сторону.
Оля помолчала.
— В какую сторону.
— В вашу, Оля. В твою маму, в твоего брата. За три года — четыреста с лишним тысяч. А знаешь, сколько за эти три года ушло на меня? Ноль. И ещё одно. — Марина сделала паузу. — Мама сказала, что квартиру завещала тебе.
— А это тут при чём вообще?
— При том, что новую кухню в этой квартире делают на мои деньги. А достанется она, когда придёт время, тебе. Ты как думаешь, это честно?
На том конце стало очень тихо. Марина слышала, как где-то далеко, в Краснодаре, у Оли работает телевизор и плачет ребёнок.
— Я не просила её ничего мне завещать, — сказала Оля наконец, и голос у неё дрогнул. — Это она сама. И про деньги я не знала, Марин, честное слово. Она сказала — Андрюша помог. Не сказала, что твои.
— Вот видишь. Он и тебе не сказал.
— Он вообще любит… красиво выглядеть, — тихо проговорила Оля. — С детства. Мамин любимчик, добрый, щедрый. Только щедрый почему-то всегда за чужой счёт получался.
Марина не ожидала этих слов. Она думала, Оля будет защищать брата, а та вдруг села с ней по одну сторону.
— Марин, — сказала Оля. — Ты правильно всё делаешь. Только маме не говори, что я так сказала. Она меня со свету сживёт.
— Не скажу.
— И кухню… ладно, пусть доделывают, раз начали. Но ты своё верни. Это твоё. Хочешь, я с Андреем сама поговорю?
— Не надо, — сказала Марина. — Я сама. Спасибо, что позвонила, Оля. Правда.
Она положила трубку и долго сидела с телефоном в руке. Странно было получить поддержку оттуда, откуда ждала войны. Значит, не всё так однозначно. Значит, и в семье мужа кто-то видит то же, что видит она.
Она не почувствовала злости. Только странную ясность, будто протёрли запотевшее стекло. Раньше она жила в тумане: не знала точно, кому и сколько, верила на слово, что «мы семья, всё общее». Теперь туман сошёл, и стало видно расстановку. Мать любит дочь и обеспечивает дочь. Сын любит мать и обеспечивает мать. А кто в этой цепочке обеспечивает Марину? Никто. Только она сама.
Значит, пора начинать.
В субботу пришёл мастер. Отбил старую плитку — она посыпалась легко, будто только и ждала. Под ней оказалась чёрная от сырости стена, и мастер покачал головой: «Хорошо, что взялись, ещё год — и грибок бы пошёл по всей ванной». Марина стояла в дверях, смотрела, как из её квартиры уходит гниль, копившаяся годами, и чувствовала что-то похожее на облегчение.
Андрей в тот день ушёл к матери. Демонстративно — «раз в собственном доме мне не рады». Вернулся к вечеру, молча поел, лёг. Марина не стала его трогать. Она понимала: он привыкал. Двенадцать лет уклад был устроен под него, и вдруг перестал. Ему было плохо и непонятно, как ребёнку, у которого забрали игрушку, которую он считал своей по праву рождения.
Через неделю ванная была готова. Светлая плитка с тонкой синей полосочкой. Новый кран, который не подтекал. Новый бойлер, который не гудел. Марина зашла, включила горячую воду, подставила руки под струю. Вода шла ровная, чистая, без ржавых вкраплений. Она стояла и держала под ней ладони, пока не запотело зеркало.
Сонька заглянула, ахнула:
— Мам, красотища! Это ты сделала?
— Я, — сказала Марина. И удивилась, как приятно было это произнести. — Я сделала.
Вечером Андрей тоже зашёл в ванную. Долго молчал, разглядывал.
— Красиво, — сказал он наконец, нехотя. — Полосочка ничего так.
— Спасибо.
— Марин. — Он привалился к косяку. — Слушай, я тут подумал. Может, вернём общий бюджет, а? Ну неудобно же — каждый за своё платит, как чужие. Я тебе тринадцатую отдам, как обещал, вот честно. Верну твои сто пятьдесят.
Марина закрутила кран. Посмотрела на него в запотевшее зеркало.
— Не надо возвращать, — сказала она. — Я же свекрови сказала — подарок. Значит подарок.
— Ну тогда общий бюджет-то.
— Нет.
— Почему нет? Ты же не бедствуешь, вон ремонт сделала.
— Потому что мне так спокойнее, — сказала она. — Я знаю теперь, где мои деньги. Где мой ремонт. Где я сама. Я не хочу опять в туман.
— Ты как будто мне не доверяешь, — обиделся он.
— Дело не в доверии, — сказала Марина. — Дело в том, что доверие — это когда советуются. А не когда ставят перед фактом и ждут, что жена стерпит, потому что «мы же семья». Я двенадцать лет терпела молча. Ты привык, что я мебель. Удобная, тихая, всегда на месте. А мебель, оказывается, тоже может сказать «нет».
Андрей посмотрел на неё долго.
— Ты изменилась, — сказал он. — За две недели изменилась.
— Я не изменилась, — ответила Марина. — Я просто перестала притворяться, что мне всё равно. Мне никогда не было всё равно, Андрей. Я просто боялась, что если скажу, ты решишь, что я плохая. Жадная. Против твоей мамы. И молчала. А теперь думаю — ну и пусть плохая. Пусть жадная. Зато своя ванная, свои деньги, своя голова.
— И семья по швам.
— Семья не по швам расходится оттого, что жена завела свой счёт, — тихо сказала она. — Семья по швам расходится оттого, что мужу двенадцать лет было удобно жену не спрашивать. А счёт — это уже следствие. Лечение, а не болезнь.
Он молчал. За окном темнело.
— Я не знаю, что с нами теперь делать, — сказал он наконец, и в голосе впервые не было обиды, только растерянность. — Раньше всё как-то само шло.
— Само шло по накатанной. По твоей накатанной, — сказала Марина. — Теперь пойдёт по-другому. Как — не знаю. Но по-честному. Если ты готов по-честному — мы справимся. А если тебе нужна прежняя удобная Марина, которая молчит и платит, — то этой Марины больше нет. Она в ту субботу вместе со старой плиткой осыпалась.
Марина повесила полотенце на новый крючок. Ровно, по центру.
— Я тебе доверяю, Андрей, — сказала она. — Просто теперь ещё и себе.
Она вышла из ванной, оставив его стоять перед светлой плиткой с синей полосочкой. За окном шёл снег. В квартире было тихо — впервые за долгое время не капало в ведро под раковиной. Марина прислушалась к этой тишине и поняла, что не знает, что будет дальше. Останется ли раздельный бюджет насовсем. Переживёт ли это их брак. Простит ли Андрей ей, что она перестала быть удобной.
Но одно она знала точно: обратно в туман она не пойдёт.
Она заварила себе чай, села на кухне — на своей, ещё не отремонтированной кухне, с вздутым линолеумом и одной незажигающейся конфоркой, — и открыла блокнот. На первой строчке написала: «Кухня. Своя». И поставила рядом сумму, которую собиралась начать откладывать. С этого месяца. Со своей половины.
Немного подумала и приписала ниже: «Курсы. Те самые». Три года назад она хотела выучиться на бухгалтера по международным стандартам — говорили, платят вдвое. Тогда «было не время». Теперь время было. Теперь всё было её собственное время.
Из комнаты доносился приглушённый звук телевизора. Андрей опять смотрел футбол — но как-то тише, будто прислушивался, не позовёт ли она. Раньше звала. Спрашивала, будет ли он чай, не голодный ли, не устал ли. Сегодня не позвала. Не из вредности — просто впервые за долгие годы ей было хорошо одной, за своим столом, со своим блокнотом и своими планами.
Она не знала, чем всё это кончится. Может, Андрей привыкнет к новой Марине и они научатся жить вдвоём, а не он и его удобное приложение. А может, он так и не простит ей, что она перестала быть прежней, и однажды они разойдутся — тихо, без крика, как расходятся люди, которые давно живут по разные стороны холодной простыни. Марина не загадывала. Она слишком долго жила чужими планами, чтобы теперь торопить свои.
Сонька заглянула на кухню, притащила альбом.
— Мам, смотри, что нарисовала. Это наша новая ванная. Видишь, полосочка.
Марина посмотрела. На листе кривовато, детской рукой, была нарисована светлая плитка с синей линией, и рядом — женщина с чашкой, улыбается.
— А это кто? — спросила Марина.
— Это ты, — сказала дочка. — Ты теперь чаще улыбаешься. Я заметила.
Марина обняла её, прижала к себе, вдохнула запах детских волос. За окном шёл снег, крупный, медленный. В квартире было тихо и тепло.
Капля так и не упала. Ведро под раковиной стояло сухое.
