Ключ провернулся с третьего раза — Ольга давно собиралась смазать личинку, да всё забывала. Она толкнула дверь плечом, и та поддалась с тем же коротким скрипом, который муж обещал убрать ещё зимой. В прихожей пахло жареным луком и чем-то мясным. Значит, свекровь опять хозяйничала на кухне: сама Ольга лук не жарила по будням, ей после смены хотелось только чаю и тишины.
Она наклонилась расстегнуть сапог — молния на левом заедала, — и увидела в углу самокат. Красный, с ободранной ручкой. Тёмкин. Выходит, и Света здесь.
Ольга замерла на одной ноге, как цапля, держась за косяк. Она приехала на два часа раньше обычного: совещание отменили, начальница отпустила пораньше, и всю дорогу в трамвае Ольга думала, как это редко бывает — вернуться домой засветло, когда квартира ещё вся твоя, не заставленная чужими куртками и сумками.
Из кухни доносились голоса. Свекровь, Тамара Николаевна, говорила громко, привычно, как человек, который никогда не сомневался, что его слушают.
— …да что там ремонт. Обои переклеить, линолеум если совсем убитый — постелить новый. Тыщ на сто уложимся, и то с запасом.
— Мам, там окна ещё, — это Андрей. Голос ленивый, будто он лежит, а не сидит. — Рамы старые, деревянные.
— Окна потом. Свете сейчас не до окон, ей крыша над головой нужна. С Тёмкой куда она денется? К нам, что ли, третьей?
Ольга опустила ногу в сапоге обратно на пол. Тихо. Так тихо, как умеют только те, кто привык не мешать.
— Ну а Ольга-то что скажет, — Андрей сказал это без вопросительной интонации. Как будто отмахнулся.
— А что Ольга. Квартира стоит пустая три года. Три года! Бабкина эта однушка на Уралмаше — она в неё хоть раз ногой ступила за год? Пыль там протереть и то некому. А тут человек мучается, по съёмным мотается, деньги в чужой карман носит.
Звякнула крышка. Свекровь помешала что-то в кастрюле.
— Всё равно простаивает, — сказала Тамара Николаевна. — Грех такому добру пропадать.
Ольга стояла в прихожей, не снимая куртки. Пальцы сами собой сжали ремешок сумки. В сумке был творог и полбатона — она хотела вечером сырники, дочка любит сырники по средам. Теперь эта мысль казалась глупой, из другой жизни, где всё было понятно.
Она стояла и слушала, и было в этом что-то унизительное — подслушивать в собственной прихожей, как за твоей спиной делят твоё. Правильнее было бы кашлянуть, войти, спугнуть. Но Ольга не двигалась. Ей нужно было услышать всё до конца. Не обрывок, из-за которого потом будешь сомневаться — а точно ли я поняла? Может, показалось? Нет. Пусть скажут всё. Пусть она будет знать наверняка, что за человек рядом с ней спит все эти четыре года.
— Так, может, вообще продать, — Андрей оживился. — Продать её к чёрту, добавить к нашей ипотеке, взять трёшку. Свете тогда в нашу двушку — она освободится.
— Вот! — Тамара Николаевна как будто хлопнула ладонью по столу. — Голова. Сразу видно, мой сын. Продать, деньги в общий котёл, и всем хорошо. Она однушка эта копеек стоит, но миллиона три-четыре дадут. На первый взнос за трёшку — самое то.
— Только Ольга упрётся.
— А ты не спрашивай. Ты муж или кто. Поставь перед фактом. В семье всё общее, нечего своё-моё разводить. Мы ж не чужие.
— Она заупрямится, — Андрей вздохнул. — Ты её не знаешь. С виду тихая, а как упрётся во что своё — не сдвинешь.
— А ты по-хорошему подойди, — свекровь понизила голос, будто это меняло смысл. — Вечером, за ужином. Скажи: Оленька, мол, у Светы беда, давай поможем, чем можем. Про квартиру пока не говори. А как разжалобится — тут и подводи. Мол, а квартира твоя всё равно стоит, чего добру пропадать. Она женщина мягкая, её лаской бери. Криком — нет, а лаской — как воск.
Ольга слушала и не узнавала себя в этих словах. «Мягкая», «как воск». Так, наверное, говорят про удобную вещь.
— И потом, — продолжала Тамара Николаевна, — ну сколько той однушке цена. На Уралмаше, старый фонд, пятый этаж без лифта. Три с половиной, ну четыре максимум. Для трёшки это первый взнос, да и то не весь. Считай, копейки. А человека спасём. Я вот всегда говорю: что деньги? Деньги — тлен. А родня — она навсегда.
— Ага, тлен, — хмыкнул Андрей. — А трёшку на тлен покупать будем.
— Не умничай, — беззлобно осадила его мать. — Я про то, что своё жалеть перед родными — грех. Вот у нас в деревне сроду замков на дверях не вешали. Всё общее было. А сейчас — квартиру ей жалко, видите ли.
Ольга смотрела на самокат в углу. На красную ободранную ручку. И считала про себя — медленно, как учили в детстве считать до десяти, чтобы не заплакать: раз, два, три.
Однушка на Уралмаше досталась ей от бабушки Зины. Не в браке — за два года до свадьбы, бабушка умерла в позапрошлую зиму до Андрея, когда Ольга ещё и не знала, что такой человек есть на свете. Бабушка болела долго, и последние месяцы Ольга ездила к ней через весь город после работы: уколы, аптека, судно, каша, которую бабушка ела через раз. Эта квартира пахла бабушкиными духами «Красная Москва» ещё год после похорон. Ольга не могла сдать её чужим. Не поворачивался язык сказать риелтору: да, заселяйте кого угодно в комнату, где стоит бабушкин трельяж.
Три года «простаивает». Да. Простаивает, потому что Ольга раз в месяц ездит туда одна, протирает пыль, поливает бабушкину фиалку на подоконнике, сидит полчаса в тишине на продавленном диване и уезжает. Никому про это не рассказывала. Даже Андрею. Особенно Андрею.
Она вдруг вспомнила, как бабушка перед смертью, уже совсем слабая, держала её за руку сухими лёгкими пальцами и говорила:
— Оленька, ты квартирку-то не бросай. Я тут всю жизнь. Тут дед твой на этом диване газеты читал, тут мы твою маму растили. Стены-то помнят. Ты приходи иногда, ладно? Хоть просто посидеть.
— Приду, баб Зин, — обещала Ольга. — Куда я денусь.
— И замуж выйдешь — не отдавай никому. Мужики, они какие: сегодня один, завтра другой. А угол свой — он твой всегда. Женщине без своего угла нельзя. Совсем нельзя, Оленька. Запомни бабкины слова.
Тогда Ольга кивала и не понимала до конца. Бабушка была из другого времени, где мужья пили и уходили, где угол свой был единственной опорой. Ольга думала: у меня не так будет. У меня Андрей. Он хороший.
А сейчас стояла в прихожей в куртке и понимала, что бабушка, кажется, знала что-то, чего сама Ольга не знала. Про угол. Про то, как быстро твоё становится «всё равно простаивает».
— Мам, а как оформлять-то? — Андрей понизил голос, но в маленькой кухне всё было слышно. — Она ж на Ольгу записана.
— Ой, было бы из-за чего голову ломать. Распишется, где скажут. Женаты — значит, пополам. Я в передаче видела: всё, что в браке, — общее, хоть тресни.
Вот тут Ольга и выдохнула. Тихо, одними губами. Потому что это было неправдой, и она это знала твёрдо — не из передачи, а просто знала, как знают дату своего рождения.
Она сняла наконец куртку. Повесила на крючок — свой, крайний, у которого держатель отломан наполовину, всё до него не доходят руки. Поставила сумку с творогом на тумбу. И пошла на кухню — не громко, не тихо, обычным своим шагом, будто только что вошла и ничего не слышала.
— Добрый вечер, — сказала она с порога.
Свекровь у плиты обернулась резко. Андрей за столом дёрнулся, чуть не опрокинул кружку. На секунду на кухне повисла та самая тишина, которую ничем потом не заклеишь.
— Оленька! — Тамара Николаевна первой пришла в себя, расплылась. — А ты чего так рано? Мы тебя к семи ждали. Я вот котлеток нажарила, Света с Тёмкой заскочили, я и подумала — накормлю всех.
— Совещание отменили, — Ольга поставила чайник. Спокойно. Руки не дрожали, она следила, чтобы не дрожали. — А Света где?
— В комнате они, с Андрюшиным телефоном мультики смотрят, — свекровь суетливо переставила солонку. — Ты садись, я тебе положу.
— Я слышала, о чём вы говорили, — сказала Ольга, глядя не на свекровь, а на мужа.
Андрей уставился в кружку. Тамара Николаевна на долю секунды растерялась, но тут же взяла себя в руки — она вообще редко терялась надолго.
— И хорошо, что слышала, — сказала она, вытирая руки о фартук. Ольгин фартук, в жёлтую клетку. — Значит, не надо два раза объяснять. Мы тут по-семейному, о деле. Света, ты в курсе, разводится с этим своим. Ей жить негде.
— Мне жаль, что у Светы так, — Ольга села. Аккуратно отодвинула чужую кружку, поставила свою. — Правда жаль. А при чём тут бабушкина квартира?
— Ну как при чём, — свекровь села напротив, локти на стол, лицо доброе-доброе. — Оля, ну ты же умная женщина. Квартира стоит пустая. Никому пользы. А тут родной человек мыкается. Что тебе, жалко?
— Мне не жалко Свету, — сказала Ольга. — Мне жалко себя. Это разные вещи.
Андрей поднял глаза.
— Оль, ну ты чего сразу в бутылку. Никто ж не отбирает. Речь про то, чтобы по уму. Продать однушку, добавить, взять трёшку. Заживём нормально, у Кристины своя комната появится.
Кристина — дочка. Десять лет. Спит в проходной, за шкафом, потому что в двушке в ипотеке больше негде.
— Ты хочешь продать мою квартиру, чтобы купить нам трёшку, — повторила Ольга ровно, будто уточняла заказ. — И в нашу двушку заселить Свету.
— Ну да. Логично же.
— А Света будет жить в нашей двушке бесплатно?
— Она сестра моя, — Андрей нахмурился. — Ты чего, с сестры деньги драть?
— С сестры не драть. А у меня, значит, можно квартиру забрать.
— Не забрать! — свекровь повысила голос. — Господи, ну что за слова. Про-дать. И в общее вложить. В вашу же семью! Ты что, не в семью вкладываешь? Ты Андрею жена или соседка?
Чайник закипел. Ольга встала, разлила кипяток по кружкам — себе и, машинально, свекрови. Даже сейчас. Даже сейчас налила ей чаю.
В этот момент на кухню заглянула Света. Худенькая, с усталым лицом, в растянутой кофте. За её спиной топтался Тёмка, лет пяти, с телефоном в руках.
— Оль, привет, — сказала Света и почему-то не посмотрела в глаза. — Ты извини, что мы так, без звонка. Мама позвала.
— Привет, Свет, — Ольга кивнула. — Садись. Чаю?
— Не, мы уже… — Света замялась, оглянулась на мать, потом на брата. Видно было, что она всё поняла — что разговор шёл при закрытой двери и что теперь дверь открыта. — Я не знала, что мама про квартиру начнёт. Честно. Я не просила.
— Свет, я тебя ни в чём не виню, — сказала Ольга мягко. И это была правда: Света ей никогда ничего плохого не сделала, тихая, забитая, с этим своим бывшим намучилась.
— Я найду что-нибудь, — Света комкала край кофты. — Комнату сниму. Не переживай. Мама просто… она хочет как лучше. Всем сразу.
— Всем сразу не бывает, — сказала Тамара Николаевна от плиты. — Иди, Света, собирай Тёмку. Тут взрослые разговаривают.
Света ушла, чуть не плача. И Ольге стало её жалко по-настоящему — жальче, чем свекровь могла бы выжать любыми словами. Но одно с другим не связывалось: жалость к Свете и бабушкина квартира лежали в разных ящиках, и Ольга не собиралась их путать.
— Тамара Николаевна, — сказала она, садясь поудобнее, — вы вот сказали: женаты — значит, всё пополам. Это не так.
— Как это не так, — свекровь усмехнулась. — Все знают, что так.
— Не всё, что есть у супругов, — общее, — Ольга говорила негромко, подбирая простые слова, будто объясняла Кристине про дроби. — Общее — то, что нажили вместе, пока в браке. Зарплаты, машина, вот эта двушка в ипотеке — да, общее, тут вы правы. А то, что было у человека до свадьбы, — только его. И то, что подарили или в наследство оставили, — тоже только его. Хоть в браке, хоть нет.
— Ну это ты где вычитала.
— Это в законе так. Семейный кодекс. Бабушка мне квартиру не завещала даже — я в неё вступила в наследство за два года до того, как с Андреем познакомилась. Она была моя ещё тогда, когда Андрея в моей жизни не было. Значит, она моя и сейчас. Целиком. Не наполовину.
— Да мало ли что записано, — свекровь махнула рукой. — Захочешь — перепишешь. Люди вон как-то договариваются.
— Договариваются, если оба хотят, — сказала Ольга. — А если я не хочу — никто меня не заставит. Понимаете? Даже если мы с Андреем в суд пойдём разводиться, эту квартиру суд делить не станет. Потому что она не совместная. Она моя личная. Как вот эти вот бабушкины серёжки в ушах, — Ольга тронула мочку. — Их же тоже никто пополам не пилит.
— Ну ты сравнила. Серёжки и квартира.
— По закону — одно и то же. Что до брака было или в наследство пришло — то личное. Что вместе купили — то общее. Наша двушка в ипотеке — общая, я не спорю, там мы пополам. А бабушкина — только моя.
Андрей слушал молча, крутил кружку. Видно было, что он и сам не до конца это знал — думал, «женаты, значит, всё вместе», как и мать.
— И вот что странно, — продолжала Ольга, глядя на него. — Двушку, которая правда наполовину моя, никто продавать не предлагает. А бабушкину, которая целиком моя, — «продать к чёрту». Почему так, а?
Андрей не ответил. Свекровь поджала губы.
Андрей заёрзал.
— Оль, ну ты прям как юрист заговорила.
— Я не юрист, — Ольга обхватила кружку ладонями. — Я просто, когда бабушка умерла, у нотариуса всё это спрашивала. Мне тогда объяснили: наследство — оно только твоё, муж будущий никакого отношения к нему иметь не будет. Я запомнила. Не думала, что пригодится.
Тамара Николаевна поджала губы. Помолчала. А потом зашла с другой стороны — она всегда так умела, обходить, если в лоб не вышло.
— Значит, вот как, — свекровь откинулась на спинку стула. — Законы она знает. Кодексы. А то, что я сына растила одна, без мужа, на двух работах, — это не в счёт? Я, между прочим, тоже своим горбом. И всё в дом, всё детям, себе последнее. А ты — квартиру пожалела для родной сестры мужа.
— Тамара Николаевна, я вами восхищаюсь, — сказала Ольга, и это прозвучало искренне, без ехидства. — Правда. Одной поднять сына — это подвиг. Но давайте по-честному: то, что вы отдавали своё, — это ваш выбор был. Ваш. Никто у вас не забирал, вы сами отдавали. А сейчас вы хотите, чтобы я отдала своё. Это не то же самое. Отдать самой и когда у тебя берут — разные вещи.
— Философия, — фыркнула свекровь. — А Свете от твоей философии не легче.
— Свете легче будет от десяти тысяч в месяц и от того, что её никто не попрекает. А не от квартиры, за которую её потом всю жизнь виноватой делать будут. Вы же первая ей и напомните лет через пять: мы тебе квартиру, а ты. Знаю я, как это бывает.
Тамара Николаевна открыла было рот — и закрыла. Потому что Ольга попала. Именно так бы и было.
— Ну хорошо. Твоя так твоя. Никто и не спорит, что твоя. Но по-человечески-то? Родня в беде. Ты в тепле, при муже, при ребёнке, а Света с сумками по чужим углам. И у тебя целая квартира пустует. Совесть-то есть?
— Есть, — сказала Ольга. — Поэтому я и не могу поселить туда Свету.
— Это как понимать?
— Так и понимать. Если я пущу Свету, я сама туда ездить перестану. А я туда езжу. Каждый месяц. Пыль протереть, фиалку полить. Я вам не рассказывала, зачем. Никому не рассказывала.
На кухне стало тихо. Даже из комнаты, где Тёмка смотрел мультики, приглушённо доносился смех из телефона.
— Там всё как при бабушке, — сказала Ольга. — Трельяж стоит. Скатерть её. Чашки в серванте, из которых она чай пила. Я туда прихожу и как будто на полчаса к ней возвращаюсь. Больше у меня такого места нет. Мамы нет, папа далеко. Это последнее, где меня кто-то просто так любил, ни за что.
Андрей смотрел на неё так, будто впервые увидел. Может, и правда впервые. За четыре года.
— Оль, — сказал он тихо. — Ты чего мне не говорила?
— А ты спрашивал? — Ольга подняла на него глаза. Без злости. Устало. — Ты хоть раз за четыре года спросил, куда я по субботам утром езжу? Ты думал, я в магазин.
Он не ответил.
— Ой, ну развели, — свекровь хлопнула ладонями по коленям. — Трельяж, чашечки. Мёртвым уже всё равно, а живым жить надо. Что ты за эти чашки цепляешься, Оля? Отвезём их к нам, поставлю на полку, любуйся. А квартиру — в дело.
— Нет, — сказала Ольга.
— Что «нет»?
— Просто нет. Я не буду продавать бабушкину квартиру. И не буду туда никого заселять. Это моё, и я так решила.
— Андрей! — Тамара Николаевна развернулась к сыну, как к последней инстанции. — Ты слышишь, как с твоей матерью разговаривают? В твоём доме?
И вот тут Ольга впервые за весь вечер почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не от обиды даже, а от этого «в твоём доме». Двушку они брали в ипотеку вместе. Половину первого взноса Ольга внесла со своих накоплений, тех, что копила ещё до Андрея, официанткой подрабатывая в студенчестве. Каждый месяц половину платежа тянула она. И это был «его дом».
— В нашем доме, — поправила Ольга. — Тамара Николаевна. Это наш с Андреем дом. Мы за него платим пополам.
— Ну пополам, ну и что, — свекровь отмахнулась. — Мужик — глава. Как он скажет, так и будет.
— Мам, — вдруг сказал Андрей. — Погоди.
Свекровь осеклась. Повернулась к сыну.
— Что «погоди»?
— Погоди, говорю. — Андрей потёр лицо ладонями. — Она права. Про закон права. Я тоже что-то такое слышал — что добрачное не делится. Мы с тобой размечтались, а квартира-то и правда не наша. Оль, извини. Я как-то… не подумал.
— Андрюша! — Тамара Николаевна аж привстала. — Ты чего? Ты на чьей стороне?
— Мам, тут нет сторон, — он сказал это тихо, но твёрдо. Ольга давно не слышала, чтобы он так с матерью говорил. Почти никогда не слышала. — Я, честно, увлёкся. Трёшка, комната Кристинке — размечтался. А это Олина квартира. От бабушки. Я даже не знал, что она туда ездит. Я вообще, выходит, много чего не знал.
Свекровь села обратно. Лицо у неё пошло пятнами.
— Ну и живите, — сказала она, снимая фартук. Ольгин, жёлтый в клетку. Бросила его на спинку стула. — А Света пусть по съёмным. Родня, называется. Я-то думала, ты, Оля, добрее.
— Я добрая, — сказала Ольга. — Просто не за свой счёт. За свой — сколько угодно. Хотите, я Свете с деньгами на съём помогу первое время? Тысяч по десять в месяц, месяца три-четыре, пока она на ноги встанет. Это я могу. Это по-семейному. А отдать квартиру — это не по-семейному. Это просто отдать квартиру.
Тамара Николаевна молчала. Такого предложения она не ждала — оно выбивало из-под неё почву. Отказать было нельзя: Ольга ведь помогала. Но и победы не выходило.
— Десять тысяч, — буркнула свекровь. — Съём двушки на Уралмаше двадцать пять.
— Значит, пусть однушку снимет, — спокойно сказала Ольга. — Или комнату. Как все, кто начинает заново. Я в двадцать три года комнату снимала, и ничего, выжила. И десять тысяч от меня — это подарок, а не долг. Больше не потяну, у нас своя ипотека.
Андрей кивнул.
— Нормально, мам. Реально нормально. Свете поможем, чем можем. А не так, чтобы у Оли забирать.
Свекровь встала. Прошлась до плиты, обратно. Ей нужно было последнее слово — без него она из-за стола не вставала никогда.
— Ладно, — сказала она наконец. — Раз вы так решили. Только запомни, Оля: сегодня ты уперлась, а завтра, глядишь, самой помощь понадобится. Жизнь длинная. Как аукнется, так и откликнется.
— Может быть, — сказала Ольга. — Тогда и буду просить. И если откажете — не обижусь. Это будет ваше право.
Свекровь не нашлась, что ответить. Пошла в комнату собирать Свету с Тёмкой.
На кухне остались вдвоём — Ольга и Андрей. Между ними стояли две остывшие кружки и одна недоеденная котлета на общей тарелке.
— Оль, — сказал он. — Ты чего молчала? Про квартиру, про бабушку. Про то, что ездишь.
— А смысл, — она пожала плечами. — Я думала, тебе неинтересно. Ты бы сказал: чего ты за старьё держишься, продай да купи новое. Ты всегда так говоришь.
Он открыл рот. Закрыл. Потому что, наверное, действительно так бы и сказал.
— Знаешь, что меня добило, — Ольга смотрела в кружку. — Не то, что вы про квартиру придумали. А то, как легко. «А ты не спрашивай, поставь перед фактом». Про меня. Как про мебель, которую двигают, не спросив.
— Это мать сказала, не я.
— Ты не возразил. Ты стал прикидывать, на какую трёшку хватит. Ты сидел тут и считал, сколько дадут за бабушкину квартиру. За место, куда я хожу к бабушке. И тебе даже в голову не пришло сначала спросить меня. Хоть словом.
— Оль, я реально не знал, что для тебя это… что ты туда ездишь.
— А если бы не ездила? — Ольга подняла глаза. — Если бы правда пустая стояла, без фиалок, без трельяжа? Ты бы решил, что тогда можно? Что моё становится общим, как только я перестаю им пользоваться? Так у нас теперь? Не поливаешь фиалку — значит, квартира ничья?
Андрей молчал. Ему нечего было сказать, и он это понимал.
— Я не про квартиру даже, Андрей, — сказала она тише. — Квартиру я отстою, я знаю свои права. Я про то, что ты за минуту согласился меня не спрашивать. Родную мать послушал сразу, а жену — только когда я закон процитировала. Не когда я про бабушку рассказала. Не когда я сказала «мне себя жалко». А когда про Семейный кодекс. Вот что страшно.
Андрей молчал долго.
— Виноват, — сказал он наконец. — Тут крыть нечем. Виноват.
Из прихожей донеслось: свекровь одевала Тёмку, ворчала на застёжку самоката, Света что-то отвечала тихо, виновато. Хлопнула дверь. Стало пусто и тихо — так, как Ольга и хотела, когда ехала домой в трамвае засветло. Только тишина теперь была другая. Не та, лёгкая. А та, после которой уже ничего не будет как раньше.
— Я не буду продавать бабушкину квартиру, — повторила Ольга в эту тишину. Не ему уже — себе. — Никогда.
— Я понял, — сказал Андрей. — Я всё понял, Оль.
Она встала, собрала кружки, ополоснула под краном. За окном на Уралмаше — в той стороне, где бабушкина однушка, — уже загорались окна. Где-то там на подоконнике стояла фиалка, которую надо полить в субботу.
Ольга вытерла руки о жёлтый в клетку фартук, который свекровь бросила на стул. Постояла минуту, глядя в тёмное окно.
— Оль, — сказал Андрей ей в спину. — А можно я с тобой в субботу? На Уралмаш. Посмотреть хочу. Где ты… ну, куда ты ездишь.
Она обернулась. Он сидел за столом, ссутулившись, и смотрел на неё виновато, как школьник. Ольга подумала: может, ещё не всё потеряно. А может, это он так, отвести глаза, чтобы утром снова всё стало по-старому. Она не знала. И, что странно, впервые за долгое время ей было почти всё равно, что он там решит про себя. Потому что она-то про себя уже решила.
— Посмотрим, — сказала она. — Может, и съездим. Фиалку как раз полить надо.
Достала из сумки творог и полбатона.
— Кристина! — позвала она в комнату. — Иди сырники делать. Твои, средовые.
Дочка прибежала — растрёпанная, в носках разного цвета, — влезла на табуретку у стола.
— Мам, а баба Тома почему ушла злая?
— Взрослые дела, — сказала Ольга, разбивая яйцо в творог. — Ты муку сыпь потихоньку, вот так. И не сыпь всю сразу, а то как в прошлый раз.
— А папа с нами будет есть?
Ольга на секунду замерла с ложкой над миской. Посмотрела на Андрея. Тот сидел, не поднимая глаз.
— Спроси у папы, — сказала она. — Пусть сам решит.
И пошла ставить сковороду. Руки у неё всё-таки немного дрожали — теперь, когда никто уже не видел. Но сырники она сделает. Как всегда по средам. Замесит тесто, обваляет в муке, выложит на шипящее масло. Это тоже было её. Её среда, её дочка, её бабушкина квартира на Уралмаше, где на подоконнике ждёт полива фиалка. Всё это было её — и этого у неё никто отнять не мог. Ни законом, ни лаской, ни «всё равно простаивает».
За окном горели чужие окна. А в одном из них, далеко, если приглядеться, — стоял старый трельяж, и скатерть, и чашки в серванте. И там её кто-то любил просто так. И будет любить, сколько она туда ходит.
