— Костя с нами в Суздаль поедет, — сообщил Геннадий, накладывая себе макароны. — Он уже и комнату снял, на соседней улице от нашего гостевого дома.
— В какой Суздаль? — не сразу поняла Наталья. — В наш Суздаль? На нашу годовщину?
— Ну а в какой ещё, — пожал плечами муж. — Говорит, всю жизнь хотел посмотреть, а одному скучно.
— Гена, у нас тридцать лет свадьбы, — напомнила Наталья и отложила вилку. — Катя нам номер в гостевом доме на двое суток подарила, чтобы мы вдвоём побыли. Вдвоём, понимаешь? Не втроём, не с твоим братом и не с соседями по площадке.
— Так он же не в нашем номере жить будет, — попытался отшутиться Геннадий. — Погуляем вместе разок, поужинаем, и всё.
— Разок, — повторила за ним Наталья. — Как на даче разок, как в поликлинике разок, как каждый вечер у нас на кухне разок.
Геннадий ничего не ответил и сделал вид, что очень занят макаронами.
Наталья и сама понимала, что сейчас похожа на сварливую невестку из анекдотов, но остановиться уже не могла. Последние два месяца деверь из их жизни просто не вылезал. Раньше Костя появлялся у них по большим праздникам: на дни рождения, на Новый год, иногда заезжал за перфоратором или стремянкой. Посидит, поест за троих, расскажет, как у них в управляющей компании опять начальство поменялось, и уедет к себе в однушку на другой конец Балашихи. Шесть лет назад от него ушла жена Лариса, сын давно жил своей жизнью в Москве, и Костя остался один. Работал он электриком сутки через трое и, по мнению Натальи, совершенно не знал, куда девать свободное время.
А с конца августа он стал приходить через день, потом каждый день. Звонил в домофон часов в семь вечера, заходил с пакетом из «Пятёрочки», в котором болтались хлеб, сосиски и пачка печенья, и говорил всегда одно и то же:
— Я на минутку, мимо шёл.
Мимо он шёл обычно до одиннадцати. Сидел на кухне, смотрел с Геной футбол, обсуждал цены на запчасти и ел Натальины котлеты, нахваливая их так, что даже неудобно становилось.
— Наташ, котлеты у тебя лучше, чем у мамы были, — говорил он с набитым ртом. — Только Генке не говори, он за маму обидится.
— Генка рядом сидит и всё слышит, — напоминала ему Наталья.
— Ну вот и хорошо, значит, повторять не придётся.
На даче было ещё интереснее. Раньше Костю туда невозможно было затащить, он говорил, что земля его не любит, и он её тоже. А в сентябре деверь сам напросился копать картошку и сам же её почти всю выкопал. Наталья своими глазами видела, как он буквально вырвал у мужа лопату.
— Дай сюда, ты не так копаешь, половину клубней режешь, — заявил Костя.
— Он всю жизнь так копает, и никто не жаловался, — возмутилась тогда Наталья вместо мужа.
— Вот пусть и отдохнёт, — не слушал её деверь. — Ген, иди на лавочку, морковку почисти, что ли.
И Гена, который раньше из-за этой лопаты мог полдня дуться, спокойно пошёл на лавочку. Мешки с картошкой до машины тоже таскал Костя, по одному, пыхтя и ругаясь, а Гена шёл следом с ведром яблок. А потом муж и вовсе отдал брату ключи от машины.
— Давай я поведу, — предложил Костя. — Моя-то совсем старушка, а тут хоть на нормальной покатаюсь.
Наталья тогда чуть с крыльца не упала. За тридцать лет брака муж и её-то пускал за руль своей машины только в крайнем случае, да ещё с комментариями и хватанием за ручник.
— Ты не заболел часом? — спросила она мужа вечером.
— Устал просто, — отмахнулся Гена. — Пусть покатается, жалко, что ли.
Ещё они вдвоём ходили в поликлинику. Гена сказал, что на заводе требуют пройти медкомиссию, и Костя тут же увязался следом.
— Вы что, теперь за ручку по врачам ходите? — не выдержала Наталья.
— Мне тоже надо, — не моргнув глазом, ответил деверь. — У электриков тоже комиссия, без неё к щиткам не пускают.
Звонил Костя и ей самой, чего раньше вообще никогда не случалось. Причём звонил в самое неудобное время, посреди рабочего дня, когда у Натальи в бухгалтерии горел квартальный отчёт.
— Наташ, а Генка сегодня во сколько с работы? — спрашивал он.
— Как обычно, в шесть, — терпеливо отвечала она. — А что случилось?
— Ничего не случилось, просто интересуюсь.
— Костя, у тебя телефон брата есть, ему и звони.
— Да он трубку не берёт, занят, наверное, — выкручивался деверь.
Коллега Люда, с которой Наталья двенадцать лет сидела за соседними столами, слушала эти истории с огромным интересом.
— Слушай, а может, у него долги? — предполагала она. — Денег не просил?
— Не просил, он даже продукты сам приносит, — вздыхала Наталья.
— Тогда жениться собрался, — не сдавалась Люда. — Тренируется на вас, как семейная жизнь устроена.
— Пусть на ком-нибудь другом тренируется. У меня теперь не муж, а комплект: Гена плюс Костя, по отдельности не продаются.
Люда хохотала на весь кабинет, а Наталье было совсем не смешно.
Больше всего её раздражали странные разговоры, которые деверь заводил за ужином, когда Гена уходил в комнату за пультом.
— Наташ, а у Серёги из нашей бригады отец операцию на сердце делал, — начинал он ни с того ни с сего. — Представляешь, шестьдесят лет мужику, а через месяц уже на рыбалку поехал. Сейчас такое бесплатно делают, по квоте, только бумажки собирай.
— Рада за Серёгиного отца, — отвечала Наталья. — А мне это зачем знать?
— Да так, к слову пришлось, — пожимал плечами Костя. — А ты, кстати, крови боишься?
— Костя, ты с какой целью интересуешься?
— Ну просто. А если бы, допустим, с Генкой что случилось, ты бы как, справилась?
— Типун тебе на язык, — рассердилась тогда Наталья. — Я маму полгода по больницам возила, мне этих коридоров на всю жизнь хватило. Не дай бог ещё раз, я просто не выдержу.
Костя сразу как-то притих, доел котлету и ушёл домой непривычно рано, в девять вечера. Наталья даже порадовалась, что нашла способ от него избавиться, и решила этот способ запомнить.
***
— Гена, я тебя по-хорошему прошу, — сказала она мужу в тот вечер, когда узнала про Суздаль. — Поговори с братом. Пусть найдёт себе какое-нибудь занятие, женщину, рыбалку, подработку, да что угодно.
— Он мой брат, Наташ, — устало отвечал Гена. — Ему одному тяжело.
— А мне тяжело с вами двумя. Мы тридцать лет вместе, Катю вырастили, внука дождались. Я думала, мы наконец поживём спокойно, для себя. А у нас каждый вечер Костя, каждые выходные Костя, теперь и на годовщине Костя.
— Ну что ты опять начинаешь.
— Я не начинаю, я заканчиваю, — отрезала жена. — Или ты сам ему скажешь, чтобы он к нам дорогу забыл хотя бы на месяц, или скажу я. Только я так скажу, что он её вообще забудет.
Гена долго молчал, потом пообещал, что поговорит.
Разговор случился в пятницу, прямо в прихожей. Костя, как обычно, пришёл к семи, с пакетом, в котором на этот раз лежала курица гриль, и даже разуться не успел.
— Костя, давай так, — начал Гена непривычно громко. — Ты сегодня разворачиваешься и идёшь домой.
— Ген, ты чего? — не понял деверь. — Мы же с тобой договаривались.
— Договаривались, а теперь я передумал. Ты мне не нянька. Я взрослый мужик, сам разберусь, куда мне ходить и с кем.
— Так ты уже один раз сам разобрался, — начал было Костя.
— Всё, я сказал, — оборвал его брат. — И в Суздаль не езжай. Мы с Наташей вдвоём поедем, это наш праздник, а не твой.
— Ген, ты же сам понимаешь, почему я хожу, — снова попытался Костя.
— Понимаю, поэтому и говорю: иди домой и не приходи, пока не позову.
Наталья стояла на кухне и слушала всё это с каким-то странным чувством. Вроде бы она своего добилась, а радости почему-то не было. Хлопнула входная дверь, Гена вернулся, поставил на стол курицу, которую брат так и оставил в прихожей на тумбочке, и сел.
— Ну что, довольна теперь? — спросил он.
— Не довольна, а спокойна, — ответила Наталья. — И не делай из меня злую невестку, я просто хочу побыть со своим мужем.
— Пойду лягу, устал что-то, — сказал Гена и курицу даже не попробовал.
Минут через десять Наталья пошла выносить мусор и обнаружила деверя на лестничной площадке. Костя стоял у лифта с телефоном в руке и никуда не уходил.
— Ты чего тут стоишь? — удивилась она.
— Да так, думаю, — ответил Костя. — Наташ, ты не сердись на меня. И Генку одного никуда не отпускай, ладно?
— Костя, я за ним тридцать лет присматриваю, — начала закипать Наталья. — Как-то до тебя справлялась.
— Ну да, справлялась, — неуверенно согласился деверь. — Только я в Суздаль всё равно поеду. У меня там предоплата внесена, пять тысяч, не пропадать же им.
— Только попробуй к нам подойти.
— Не подойду, честное слово, — пообещал Костя и наконец нажал кнопку лифта.
Наталья вернулась домой злая. Подумать только, человеку прямым текстом сказали, что он лишний, а ему предоплату жалко.
В понедельник она пересказала всё Люде, и та только руками развела.
— Слушай, ну наглость же, — возмущалась коллега. — Его выставили, а он всё равно едет. Может, он у вас за стенкой ещё и жить будет?
— Пусть хоть на соседней крыше живёт, — отвечала Наталья. — Главное, чтобы к нам не подходил. Он пообещал.
— Мужики тоже много чего обещают, — со знанием дела заметила Люда, которая была замужем второй раз.
***
В Суздаль выехали в субботу рано утром. Гена сам предложил, чтобы машину вела Наталья.
— Ты у нас сегодня главная юбилярша, вот и рули, — улыбнулся он. — А я хоть раз в жизни пассажиром побуду, подремлю в дороге.
Наталья сначала решила, что ослышалась, потом обрадовалась и все двести с лишним километров старалась не нервничать. Муж ни разу не схватился за ручку и не сделал ни одного замечания. Он действительно почти всю дорогу дремал, а когда просыпался, спрашивал, не устала ли она и не хочет ли остановиться.
Гостевой дом оказался деревянным, с резным крыльцом и хозяйкой Ниной Петровной, которая с порога накормила их блинами с творогом и рассказала, куда идти в первую очередь. Весь день они гуляли по городу, заходили в монастыри, купили на рынке банку малосольных огурцов и деревянную ложку с петушком для внука. Наталья давно не чувствовала себя такой спокойной. Никто не звонил в домофон, никто не рассказывал про запчасти, никто не заглядывал в кастрюли.
Только Гена почему-то часто просил посидеть.
— Давай на лавочке передохнём, — говорил он через каждые полчаса.
— Ты как дед столетний, — смеялась Наталья. — Тебе пятьдесят пять, а не восемьдесят.
— Хочу насмотреться, куда нам торопиться, — отвечал муж.
Ещё он постоянно что-то писал в телефоне, прикрывая экран ладонью.
— Кому ты там отчитываешься? — поинтересовалась Наталья.
— С работы дёргают, даже в выходные покоя нет, — буркнул Гена и убрал телефон в карман.
Вечером в ресторане он достал маленькую коробочку и положил перед женой. Там лежали серьги с жемчугом, небольшие, аккуратные, как раз такие, какие Наталья любила.
— Тридцать лет — это жемчужная свадьба, — объяснил Гена. — Мне продавщица полчаса рассказывала, я всё запомнил.
— Гена, ты с ума сошёл, это же дорого, — ахнула Наталья, но серьги сразу надела.
— Ничего не дорого, тридцать лет терпела, заслужила, — пошутил муж, а потом вдруг сказал серьёзно: — Наташ, если со мной что, ты Костю не гони. Он хороший, просто неуклюжий.
— Опять ты про своего Костю, — рассердилась она. — Даже тут без него никак.
— Всё, молчу, молчу, — поднял руки Гена.
Беда случилась на следующее утро. Машина стояла во дворе у Нины Петровны, выезжать домой собирались после обеда, а пока напоследок пошли к торговым рядам за сувенирами. Гена вдруг остановился, сел на лавку и попросил дать ему минуту. Потом сказал, что в груди давит и дышать тяжело.
— Наташ, в куртке во внутреннем кармане таблетки, — тихо сказал он. — Дай одну, под язык. И скорую вызывай. И Косте позвони.
Молнию на кармане заело, Наталья дёргала её и никак не могла открыть, а когда открыла, достала маленький пузырёк, которого никогда в жизни не видела. Дала мужу таблетку, вызвала скорую и только потом набрала деверя.
— Костя, Гене плохо, мы у торговых рядов, — выпалила она.
— Таблетку дала? — сразу спросил Костя.
— Дала, одну, под язык.
— Скорую вызвала?
— Вызвала, сказали, едут.
— Сиди с ним рядом и никуда не уходи, я через пять минут буду.
— Ты что, правда здесь? — не поняла Наталья, но Костя уже положил трубку.
Он прибежал раньше скорой, запыхавшийся, с синей пластиковой папкой под мышкой. Присел на корточки рядом с братом, что-то тихо ему сказал, и Гена вдруг улыбнулся, хотя ему явно было совсем не до смеха.
Когда подъехала скорая, фельдшер, молодая женщина, первым делом спросила, что больной принимает и давно ли у него такое. Наталья открыла рот и поняла, что ответить ей нечего, потому что она понятия не имела ни про таблетки, ни про то, сколько всё это длится.
— Два месяца, — ответил за неё Костя и протянул папку. — Вот выписка из больницы, вот направление, он в очереди на операцию стоит, документы по квоте собраны. Вот таблетки, которые пьёт, я всё списком написал.
— Понятно, — кивнула фельдшер, пролистав бумаги. — Везём во Владимир, в областную. Родственники едут следом.
— На какую операцию? — спросила Наталья, когда носилки уже закатывали в машину.
— Наташ, потом, — сказал Костя и взял её под локоть. — Садись ко мне, поедем за ними.
***
Первые минут десять ехали молча. Наталья держала на коленях синюю папку и боялась её открывать.
— Рассказывай уже, Костя, — наконец сказала она. — Всё рассказывай, с самого начала.
— В конце августа ты к Кате на выходные ездила, внука нянчить, помнишь? — начал деверь, не отрывая глаз от дороги. — Мы с Генкой в гараже мою машину перебирали. Он колесо поднял, потом сел на ящик и говорит, что-то мне нехорошо, давит. Я смотрю, а он весь мокрый. Я его в машину и в больницу. Там до утра подержали, таблеток выписали и отправили обследоваться как следует.
— Он мне тогда сказал, что вы в гараже до ночи провозились и он у тебя ночевал, — вспомнила Наталья. — Я ещё по телефону ругалась, что он на твоей раскладушке спину себе сорвёт.
— Ну вот, а он в больнице ночевал. А потом мы с ним по обследованиям и ходили, это и была его медкомиссия. По результатам врачи сказали, что сосуды у сердца почти перекрыты, нужна операция, и тянуть с ней нельзя. Поставили в очередь по квоте. А он мне ещё в самый первый день, прямо в машине, говорит: Наташе ни слова. Я ему: ты с ума сошёл, она жена, она должна знать. А он мне: она маму только в прошлом году похоронила, полгода по больницам моталась, до сих пор от каждого ночного звонка вскакивает. Не могу я её опять туда. Вот годовщину отметим, тогда и скажу.
— И ты согласился?
— А что мне было делать? Он брат, он попросил. Я его потом сто раз уговаривал. Он сначала говорил, после дачи скажу. Потом после Катиного дня рождения. Потом после Суздаля. А ему ни тяжёлое поднимать нельзя, ни за руль садиться, ни одному надолго оставаться. Вот я и решил: раз он молчит, значит, буду рядом. Если что, хоть довезу.
Наталья молча перебирала в памяти последние два месяца. Лопата на даче, мешки с картошкой, ключи от машины, поликлиника за ручку, звонки ей на работу посреди отчёта. Всё, что она записывала деверю в наглость и в отсутствие своей жизни, вдруг оказалось совсем другим.
— А звонил ты мне зачем? — спросила она.
— Так Генка на работе трубку не брал, а я не знал, живой он там или нет, — просто ответил Костя. — Спрашивал тебя, во сколько он домой, чтобы понимать, когда проверять.
— А про Серёгиного отца зачем рассказывал? А про кровь?
— Подготовить тебя хотел, — смутился деверь. — Думал, издалека зайду, ты сама спросишь, я и расскажу, вроде как и слово не нарушу. А ты мне про маму, про больничные коридоры, что не выдержишь. Ну я и замолчал. Психолог из меня, Наташ, никакой, я электрик.
— И в Суздаль поехал, чтобы рядом быть?
— Врач сказал, что дорога, волнение и нагрузки ему сейчас совсем ни к чему. А вы за двести километров собрались. Ну я и снял комнату на соседней улице. Сначала у вашей Нины Петровны хотел, но у неё мест не было, она меня к сестре своей отправила. Генка мне утром и вечером писал, что живой. Мы так договорились.
— Он тебе писал? — изумилась Наталья. — Он мне за тридцать лет сообщений десять написал, и то «купи хлеба». А тебе, значит, отчитывался.
— Отчитывался, — усмехнулся Костя. — Вчера вечером прислал: «Жив, серьги подарил, она довольная». Я за вас порадовался.
— А выгонял он тебя тогда зачем? Тоже для вида?
— Не, это по-настоящему было. Ты попросила. Он тебе отказать не может, а сказать правду тоже не может. Вот и выбрал меня выгнать, так проще. Но номер отменять не велел.
Наталья отвернулась и долго молчала.
— А я ведь сама его просила, — наконец сказала она. — Я ведь думала, что у тебя своей жизни нет, вот ты к нам и ходишь.
— Так её и правда особо нет, — пожал плечами Костя. — Не переживай, Наташ, я не обиделся. Я ж противный, сам знаю. Лариса от меня за это и ушла, сказала, что я везде лезу.
***
Во Владимире их долго не пускали дальше приёмного покоя. Наталья сидела на жёсткой скамейке, прижимала к себе папку и вздрагивала каждый раз, когда открывалась дверь. Костя бегал то к стойке регистратуры, то к автомату с водой, то на улицу позвонить сменщику.
— Ты кому всё звонишь? — спросила Наталья.
— Витьке, у меня смена завтра, — объяснил деверь. — Он уже и так за меня три раза выходил, пока я с Генкой по поликлиникам бегал. Теперь я ему, считай, до Нового года должен.
Через два часа вышел врач, немолодой и очень спокойный.
— Вы жена Геннадия Сергеевича? — уточнил он у Натальи. — Сейчас состояние выровняли, прямо сейчас опасности нет. Но сосуды у сердца почти перекрыты, ждать больше нельзя, будем оперировать здесь в ближайшие дни, документы по квоте у него готовы, так что время не потеряем.
— Это брат собирал, — зачем-то сказала Наталья.
— Значит, брату отдельное спасибо, — кивнул врач. — Навестить можно будет завтра, ненадолго.
Потом Наталья позвонила дочери. Долго собиралась с духом, а когда Катя весело спросила, как там Суздаль и понравились ли маме серьги, которые папа выбирал три недели, выпалила всё сразу.
— Катюш, папа в больнице во Владимире. Ему уже лучше, но нужна операция на сердце.
— Какая операция? — растерялась дочь. — Он же всю жизнь здоровый как бык.
— Я тоже так думала. А дядя Костя, оказывается, два месяца всё знал.
— Дядя Костя? Который у вас котлеты каждый день ест?
— Который у нас котлеты ест, — подтвердила Наталья и только тут заплакала, первый раз за весь этот бесконечный день.
Костя молча принёс ей бутылку воды и сел рядом.
— Я нам две комнаты нашёл в гостинице через дорогу, пока ты с Катей говорила, — сказал он, когда она немного успокоилась. — А машину твою потом заберём. Я Нине Петровне позвонил, пусть пока у неё во дворе постоит.
— Ты и с Ниной Петровной успел договориться? — не поверила Наталья.
— Так мы с ней почти родственники теперь, её сестра меня вчера три раза кормила.
На следующий день Наталью пустили к мужу на десять минут. Гена, увидев жену, первым делом виновато сказал:
— Наташ, только ты не ругайся.
— Я не ругаюсь, я даже не знаю, с какого места начинать, — ответила она и села рядом. — Тридцать лет замужем, а про собственного мужа узнаю от деверя в машине на трассе.
— Я хотел, чтобы годовщина по-человечески прошла, — оправдывался Гена. — Ты после мамы только-только в себя пришла, опять бы по врачам бегать начала, ночами не спать.
— А если бы ты там на лавочке, а Кости рядом не было? Ты об этом подумал?
— Подумал, поэтому и не отпустил его совсем. Выгнать выгнал, а номер отменять не дал.
— Хорош, — невольно усмехнулась Наталья. — Выгнал, но не отпустил. Вы с братом как два партизана, честное слово.
— Ты на Костю не сердись, это я ему велел молчать.
— Я на него не сержусь, Гена. Я на себя сержусь, я же его два месяца поедом ела. А он у меня за спиной тебя от лопаты отгонял.
— Ну, покомандовать он и без моей болячки любит, — слабо пошутил муж.
***
Операцию Гене сделали в четверг. Наталья с Костей с утра сидели в коридоре, а Катя приехала из Нижнего к обеду и привезла с собой контейнер домашних котлет.
— Это дяде Косте, — сказала она матери. — Раз уж у него своей жизни нет.
— Ты-то откуда знаешь, что я про него так говорила? — удивилась Наталья.
— Мам, ты мне два месяца по телефону на него жаловалась, — напомнила дочь.
Костя сделал вид, что ничего не слышал, и съел сразу три котлеты.
Врач вышел ближе к вечеру, всё такой же спокойный.
— Операция прошла хорошо, — сказал он. — Дальше всё зависит от него самого: таблетки, режим, никаких тяжестей. Мешки с картошкой теперь пусть таскает кто-нибудь другой.
— Слышала, Наташ? — толкнул её локтем Костя. — Картошка теперь на мне.
— Всю жизнь теперь копать будешь, — пообещала невестка.
Через несколько дней Гену перевели в обычную палату, и туда наконец пустили всех сразу. Наталья сидела на стуле у кровати, Катя пристроилась на краешке, а Костя топтался в дверях с пакетом, в котором болтались кефир, бананы и пачка печенья.
— Ну что ты там встал, — сказала ему Наталья. — Проходи, садись.
— Да я на минутку, мимо шёл, — привычно ответил деверь, и Катя прыснула.
— Мимо он шёл, — покачала головой Наталья. — Двести километров мимо.
Она повернулась к дочери.
— Катюш, у тебя ключи от нашей квартиры с собой?
— С собой, а что? — насторожилась Катя.
— Давай сюда. Тебе новые сделаем.
Катя, ничего не понимая, достала из сумки связку и отдала матери, а Наталья тут же протянула её Косте.
— Держи, это теперь твои. Приходи, когда захочешь, хоть каждый день. И на дачу, и на Новый год, и вообще.
— Наташ, ты чего, — растерялся деверь. — Ты же сама говорила, что у меня своей жизни нет.
— Вот и живи нашей, раз своей нет. Нам не жалко.
— Всё, я пропал, — простонал с кровати Гена. — Теперь они вдвоём за мной следить будут.
— Втроём, пап, — поправила Катя. — Я тоже подключаюсь, буду каждый вечер звонить и спрашивать, что ты ел.
Костя повертел ключи в руках, спрятал их во внутренний карман куртки и полез в пакет.
— Ген, я тебе кефир принёс, а Наташе печенье, — сказал он. — Кать, а котлеты твои ещё остались? Я со вчерашнего дня толком ничего не ел.
Наталья встала и крепко обняла деверя, прямо вместе с пакетом кефира.
— Ты чего, Наташ, — смутился Костя. — Я же противный.
— Противный, конечно, — согласилась она. — Только теперь ты наш противный, и никуда ты от нас не денешься.
