Говорят, если в пятьдесят четыре года у тебя есть муж, с которым съеден не один пуд соли, и лучшая подруга, то ты вытянула счастливый билет. Я тоже так думала. До прошлого вторника.
Я по привычке полезла проверять карманы мужниного пальто перед химчисткой. От него пахло сырой шерстью, табаком и ментоловыми леденцами.
Я выгребла мелочь, зажигалку, старые чеки. И нащупала сложенный вчетверо плотный лист глянцевой бумаги.
Это был не банальный чек из ресторана на двоих. Это была товарная накладная из магазина мебели. На покупку дорогого ортопедического матраса с независимым пружинным блоком. С доставкой на адрес, который я могла назвать и во сне: улица Оптиков, дом двенадцать, квартира сорок восемь.
Квартира Жанки. Моей Жанны, с которой мы годами солили капусту по осени и обсуждали свое, женское.
Я аккуратно сложила накладную по старым сгибам, положила обратно и пошла на кухню. Там на плите тяжело булькал говяжий бульон. Я взяла шумовку, сняла серую пену с поверхности воды и бросила в раковину. Вадим скоро придет с работы, ему нужно подать ужин.
Мы с Вадимом расписались в девяносто шестом. Денег не было, на мне был костюм-двойка из турецкого мохера, на нем – пиджак с чужого плеча. Потом считали копейки до зарплаты, радовались подержанной праворульной машине, учили в универе сына Антошку.
Жанна появилась в моей жизни, когда мы устроились в один проектный институт. Сидели в соседних кабинетах за кульманами, пропахшие аммиаком от светокопий.
Она тогда только-только со скандалом ушла от первого мужа. Приходила ко мне в обеденный перерыв, пахла сердечными каплями и дешевым куревом, размазывала по щекам тушь и пила чай из моей кружки с ромашками.
Я ее пригрела. Звала к нам на пельмени по выходным, совала с собой контейнеры со съестным.
Вадим поначалу раздражался:
– Опять твоя пришла, ни в трусах пройти, ни телевизор посмотреть.
Но потом притерпелся.
Я делилась с Жанной всем. На кухне, пока муж смотрел футбол, рассказывала, что Вадим совсем перестал замечать меня, что пьет таблетки горстями, что прячет заначку. Она кивала, грызла семечки, стряхивая шелуху в блюдце, и тянула:
– Томка, ну ты святая, я бы его давно выгнала.
А я продолжала варить ему каши по утрам и пришивать пуговицы, уверенная, что у нас надежный тыл.
Первый звоночек зазвенел с полгода назад. Был обычный ноябрьский субботний вечер. За окном моросило, Жанна зашла «на минуточку» и осталась на чай с облепиховым вареньем. Вадим полулежал на диване, вытянув ноги, и листал ленту в телефоне. Я суетилась у духовки.
И тут краем глаза замечаю: Вадим, не отрывая взгляда от экрана, молча протягивает руку в сторону журнального столика. А Жанна, так же не глядя на него, продолжая рассказывать мне про скидки в гипермаркете, привычным, отработанным движением вкладывает в его раскрытую ладонь пульт от телевизора.
В этом скользнувшем движении была такая жуткая бытовая слаженность, какая бывает только у людей, годами живущих на одной жилплощади.
Я с размаху опустила горячий противень на кухонную тумбу. Приложилась запястьем о раскаленный край дверцы, и кожа мгновенно покраснела.
– Ты чего, Тома, кухню крушишь? – Вадим даже не повернул головы, только прибавил громкость на телевизоре, там начинались новости. – Осторожнее надо, на ремонт денег нет.
Жанна поправила воротник своей кофточки.
– Ой, Томочка, вечно ты торопишься куда-то. Ой, какой ожог… Давай подую?
Я молча подошла к раковине, открыла кран на полную мощность и сунула руку под ледяную струю. Вода с шумом била по металлу. Потом я вытерла руки, подошла к дивану, молча вытащила пульт из крепко сжатых пальцев Вадима и переключила на другой канал.
– Горячее, — пояснила я, — пусть чуть остынет, потом подам.
Я села между ними, плотно прижавшись плечом к мужу. Они оба вдруг задергались. Вадим подобрал ноги, Жанна перестала болтать ногой. Через двадцать минут она заторопилась к выходу, сославшись на какие-то дела.
Я не пошла ее провожать. Осталась сидеть на диване и смотреть, как на экране кто-то кого-то любит, чувствуя, как пульсирует обожженное запястье.
Второй раз меня ткнули носом прямо в грязь на юбилее нашего бывшего начальника. Жанна заявилась в умопомрачительном сапфировом платье по фигуре, на шпильках. Вадим, втиснутый в свой парадный серый костюм, весь вечер крутил головой в ее сторону. За столом наливал ей минералку, пододвигал тарелку с нарезкой. При этом танцевать выводил только меня.
В перерыве я пошла в дамскую комнату поправить прическу. Там у раковины стояла Наталья, наша бывшая кадровичка.
Она надавила на дозатор с розовым жидким мылом, потом посмотрела на меня через зеркало.
– Том, ты извини, я тетя простая, – она стряхнула воду с рук, – но ты Жанку-то от семьи отвадь. Смотреть тошно. Твой Вадик на нее пялится и пялится. Выглядишь при них, как бедная родственница.
Я ничего не стала отвечать. Просто смотрела, как Наталья вытирает руки бумажным полотенцем, как бросает его в урну и выходит, стуча каблуками. Включила холодную воду. Оперлась руками о влажную столешницу. В зеркале отражалась женщина с легкой отечностью под глазами, в мышиного цвета жакете, на лацкане которого торчала крошечная белая нитка.
Я дернула эту нитку так, что ткань затрещала. Вышла в зал. И ровно в этот момент увидела, как в фойе у открытого окна Вадим заботливо набрасывает на плечи Жанны свой пиджак.
Я подошла, схватила пальцами шерстяную ткань на Жаннином плече и резко сдернула пиджак вниз.
– Сквозняк, – заметила я, глядя на вспотевшую шею мужа. – У тебя радикулит. А Жанна у нас дама горячая, не замерзнет.
Я всучила ему пиджак в руки. Вадим закряхтел, заморгал, начал послушно просовывать руки в рукава. Жанна напряглась, но не отреагировала.
Домой мы ехали в такси молча. В квартире Вадим достал из шкафа запасное одеяло и ушел спать в зал на диван, буркнув, что я опять буду скрипеть зубами во сне. А я лежала в темноте спальни.
Выгонять его сейчас, устраивать истерики с битьем посуды – значило бы просто вытолкать его прямо к Жанке, на купленный им ортопедический матрас.
Вскоре мне исполнялось пятьдесят четыре. Собрала я человек пятнадцать – родню, соседей, старых коллег по институту. Днем Жанна пришла помогать с готовкой. Мы стояли на кухне. Я чистила вареную картошку для салата, Жанна нарезала крабовые палочки, противно шурша красной целлофановой упаковкой.
И вдруг, ни с того ни с сего, она вздохнула:
– Ох, Томочка… Как же страшно женщине в нашем возрасте одной остаться, — она отправила кусочек палочки в рот и медленно прожевала. – Мужики-то нормальные кончились. Вот твой Вадик… Да, пузо отрастил, да, храпит, но зато свой, домашний. Ты уж держись за него руками и ногами. А то сейчас молодежь больно наглая, уведут – и пикнуть не успеешь.
Я посмотрела на нее. Эта женщина, которая за моей спиной с моим мужем, стоит на моей кухне и дает мне советы по сохранению брака…
Тут скрипнула дверь. На кухню влез Вадим.
– Девчонки, где у нас соль? – бодро проговорил он.
Он потянулся к верхнему шкафчику, и в этот момент, думая, что я не вижу, он быстро, по-хозяйски скользнул рукой по Жанниному бедру. Она тихо, как мышь, пискнула и повела плечом. Я сделала вид, что ничего не заметила.
Вечером мы сидели за раздвинутым полированным столом в гостиной. Хрусталь звенел, вилки стучали по тарелкам.
Гости жевали, вытирали губы салфетками, желали мне сибирского здоровья и «дождаться внуков».
Я дождалась, пока одна из гостий доест свой кусок торта, и медленно встала. Взяла за ножку тяжелый бокал с красным сухим. В комнате повисла пауза, только тихо бормотал телевизор в углу.
– Дорогие гости, — начала я. — Спасибо, что пришли. Но свой главный тост я хочу поднять за двух людей. За моего мужа Вадима и мою самую лучшую, самую близкую подругу Жанну.
Жанна растянула губы в кокетливой улыбке. Вадим приосанился и взял свой бокал.
– Дружба – это ведь редкость, – я посмотрела прямо в накрашенные глаза Жанны. – Жанна всегда подставляла плечо. Когда у Вадима начались проблемы с мужским здоровьем, когда он жаловался на боли в спине, она взяла на себя этот тяжкий крест. Настолько, что они с моим мужем уже делят один матрас в ее квартире.
Стало тихо. Все смотрели на меня.
– Жанна, милая, — продолжила я, — как вам спится на новом ортопедическом матрасе? На том, который привезли на улицу Оптиков четырнадцатого числа?
Жанна вжалась в спинку стула, Вадим крякнул, но не стал меня перебивать. Никто из пятнадцати человек за столом не проронил ни звука.
– Вадик, — я поставила бокал на стол, — я тебя не держу. Насильно мил не будешь. Сейчас я соберу тебе вещи, а ты, Жанна, поможешь ему их донести до своей квартиры, правда?
Вадим с грохотом отодвинул стул и тоже встал. Он пытался что-то выдавить, хватал ртом воздух, а потом развернулся и выскочил в коридор. Жанна, спотыкаясь на своих каблуках и цепляясь за углы мебели, бросилась за ним.
В соседней комнате послышался бубнеж, потом раздался стук выдвигаемых и задвигаемых ящиков. Минут через пятнадцать Жанна вылетела из квартиры, а вслед за ней ушел и Вадим.
Прошло почти полтора года. Соседи и родственники звонили мне всю следующую неделю, охали, сочувствовали. С Жанной никто не общался.
С мужем нас развели через месяц. Квартиру мы продали. Я купила себе чудесную однушку на последнем этаже новостройки. Поклеила там фисташковые обои без всяких узоров, положила светлый ламинат. Купила кофемашину, варю по утрам эспрессо. Завела кота, назвала Маркизом, он спит на моих ногах и громко урчит.
От общих знакомых я знаю, что влюбленные мои часто ссорятся. Оказалось, что Жанна не умеет и не хочет варить студень на праздники, отказывается стирать грязные носки и слушать нытье про радикулит. Но вроде живут пока.
Сын, кстати, меня поддержал. Разве что заметил:
– Ну, то, что отец непорядочным оказался, это понятно. Но зачем ты-то этот цирк устроила при всех? Опозорила его, Жанну эту, сама в грязи вымазалась… Ну собрала бы ему сумки, выставила тихонько за дверь, поменяла бы замки. Зачем так-то?
Я тогда промолчала. Но слова сына нет-нет, да и всплывут в голове.
