Таисия оглядев кухню, убедилась, что все в порядке, направилась в комнату, там ее ждет вязание. Любит она вязать смолоду, сколько связала за свои годы носок, варежек, свитеров, шарфов не перечесть. В это время пришел младший сын Борис и сообщил:
— Мам, женюсь, — и рассмеялся громко в своей манере.
— Как женишься, а на ком, что-то я не видела, чтобы ты меня знакомил со своей девушкой.
— На Веронике, ну ты ее знаешь, с верхней улицы, она колледж через месяц заканчивает.
— Ааа, Марии дочка то ли?
— Ну да…
— А разве она не хочет оставаться в городе, обратно в село вернется? Что-то не верится, сейчас вся молодежь в город стремится, вот и тебя соблазнит в город, — говорила Таисия.
— Нет, мам, Вероника не хочет жить в городе, говорит, насмотрелась на городскую жизнь, пока училась, хочет домой. У нас школа большая, новая, детишек много, а учитель начальных классов всегда нужен.
— Ну смотри, сынок, я не против Вероники, да и в общем-то лишь бы тебе хорошо было, а я со всеми найду общий язык, — искренне ответила мать.
Таисия всегда была такой. Доброй, честной, справедливой. Может даже этому ее научила бывшая свекровь Анна Егоровна, которой уж давно нет. На нее невольно навалились воспоминания…
Тася была городской, а Сергей из села. Как поженились, так и переехали в дом к его родителям. В то время еще на улицах села было темно, асфальта не было. Родители Сергея жили обычной деревенской жизнью, держали скотину, кормились в основном с огорода.
— Сережа, я корову вживую ни разу не видела, — сказала она после свадьбы мужу. – Я же в городе родилась и выросла.
— Ничего, привыкнешь, ну если что, я помогу, — улыбался муж.
Свекровь Анна Егоровна была довольно молодой и энергичной женщиной, без дела никогда не сидела и другим не давала. Увидев ее, Тася вначале испугалась, но муж сказал:
— Ты не бойся моей матери, это она с виду такая, а на самом деле очень справедливая и добрая.
Конечно Тася думала:
— Ведь замуж-то я вышла не за свекровь, а за Сережку. А свекровь не выбирают, — но та с первых дней была строга к невестке.
Анна Егоровна не смотрела на то, что Тася была городская, требования к ней были высокие. Тася после педагогического училища работала в сельской школе.
— Учись доить корову, теперь это твоя забота, — говорила свекровь.
Доить корову с утра, стала обязанностью Таси. А она боялась близко подойти к корове, где уж тут доить. К счастью муж сказал:
— Не бойся, я тебе помогу. Ты из дома выходи к корове с ведром, я подою корову, а ты унесешь парное молоко в дом.
Так и повелось. Свекровь ничего не замечала. Анна Егоровна вставала затемно. Пока Тася, зевая, терла глаза на кухне, свекровь уже успевала переделать кучу дел: принести дрова, сходить к колодцу за водой и, конечно, проверить, как «управилась» новая сноха с коровой. Тася каждый раз выпархивала из дома с пустым ведром, стараясь не смотреть в глаза свекрови.
— Ну что, — строго спрашивала свекровь, заглядывая в ведро, которое Тася торжественно вносила в сени с парным молоком. — Много ли Буренка дала?
Тася отводила глаза. Она понятия не имела, много это или мало. Она просто брала то ведро, и шла к сараю, где уже ее поджидал Сергей, он сам доил корову. Молоко в нем было теплым, пахло летом и чем-то необъяснимо родным, но Тася чувствовала себя неудобно.
— Да вроде… нормально, — неуверенно пожимала плечами Тася.
Анна Егоровна придирчиво осматривала ведро, заглядывала под крышку, нюхала молоко и молчала. Тася стояла красная, как свекла. Ей казалось, что Анна Егоровна знает всё. Что она сейчас догадается, что ведро держали мужские руки.
Но свекровь не догадывалась, она просто находила другие поводы. За завтраком она брала в руки нож и смотрела на ровные, тонкие ломтики хлеба, нарезанные Тасей.
— Эко ты нарезала, — фыркала Анна Егоровна. — Это что, для барышень в городе… Ты посмотри на ломоть: тонкий, как бумажка, в рот положишь, а сытости нет. Мужик у тебя в поле работает, ему сила нужна, а ты ему такой тонкий кусок. Вот так и живете: ветер в карманах, а в доме — аккуратность одна.
Всё это говорилось с невероятной обидой в голосе, будто Тася лично оскорбила вековые устои семьи. Тася сжимала под столом кулаки, кусала губы и молчала. Слезы подступали к горлу, но она боялась заплакать, свекровь не выносила «мокрых глаз», называла их бабскими глупостями.
Самым тяжелым стала чистка картошки. Тася хотела угодить, старалась, соскребала кожуру так, как учила ее мама в городской квартире, тоненько, экономно.
— Господи, что ты делаешь! — всплеснула руками Анна Егоровна, выхватывая у нее нож. — Картоха, она землю любит, а ты с нее всю шкурку содрала! Одна мякоть осталась! Так мы к зиме всю картошку выбросим, мы же не в магазине, мы своим горбом растим! Я чищу толстым слоем, отвар на скотину идет, а ты… Эх, горе ты мое луковое…
она не хотела видеть этот строгий взгляд
Тася сидела на низкой скамеечке, она чувствовала себя никчемной, неуклюжей, чужой. Каждое слово свекрови впивалось в нее, как колючка. Она мечтала о том, чтобы провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого строгого взгляда. Ночью, когда они оставались вдвоем с Сергеем, Тася плакала в подушку:
— Сережа, она меня ненавидит. Я всё делаю не так. Я не умею, я не знаю, я боюсь. Я чувствую себя неуютно. Зачем я вообще сюда приехала? Я и доить-то толком не научилась, и хлеб режу не так, и картошку… Я не могу так больше!
Сергей гладил ее по голове и тяжело вздыхал.
— Тише, Тасенька. Она просто хочет, чтоб ты была настоящей хозяйкой. Она тебя «обламывает», как молодую березу, чтоб к ветру привыкала. Потерпи, она отойдет. Ты только не показывай, что боишься. Она уважает, когда характер есть, а ты прячешь глаза, вот она и прессует.
Но Тасе казалось, что ее душа сжимается в маленький комочек, как та самая содранная картофелина. Она уже не хотела выходить утром к корове, не хотела завтракать, не хотела вообще выходить из своей комнаты. Она видела в зеркале бледную, осунувшуюся девушку с большими испуганными глазами, и не узнавала себя. Городская Тася осталась там, за несколько сотен километров, а здесь, в этом доме с печкой и запахом навоза, жила какая-то чужая тетенька, которую ругали за тонкий хлеб.
Это было в конце лета. Тася была уже на седьмом месяце, живот округлился, походка стала тяжелой, но в доме она старалась делать всё, что могла: помыть посуду, протереть стол, нарезать хлеб уже потолще, научилась. Декретный отпуск она ощущала как передышку, но тишина в доме порой угнетала. Поэтому визиту Юльки, коллеги по школе, она обрадовалась, как ребенок.
Юля влетела в дом с ветерком, громко целуя Тасю в обе щеки, и сразу же затараторила. Они устроились за столом, Тася налила чай, тут из сеней вошла Анна Егоровна. Она строго посмотрела на чашки, покачала головой:
— Тася, ну что ж ты чай-то не крепкий сделала? Мы же не в осаде, чтоб экономить. Заварку в чайнике не жалей, я сама люблю покрепче, а то потом на работе вялая.
Но Юлька не дала договорить. Она отставила чашку, сложила руки на груди и, прищурившись, глянула на Анну Егоровну:
— Анна Егоровна, вы бы помягче. Человек старается, в положении, а вы с порога: «не так», да «не эдак». Я вижу, как как вы ее муштруете. Ну нельзя же так, она же не солдатка. Вот моя свекровь тоже… знаете, как достает? А я ей сразу: «Не нравится — делай сама». Я не терплю, скандалю. И правильно делаю!
В комнате повисла тишина. Тася покраснела до корней волос, вжала голову в плечи.
Анна Егоровна как-то странно усмехнулась, взяла со стола пустую корзину и протянула ее Тасе:
— Возьми-ка корзинку, сходи в сарай, собери яйца. А то куры, слышишь, галдят? Поклюют все яйца, пожалеем потом. Иди-иди, милая, не торопись. Только под ноги гляди.
Тася поняла всё мгновенно. Свекровь хотела остаться с Юлей наедине. Она взяла корзину, покорно вышла в сени, притворив за собой дверь, но замерла с той стороны. Ей стало страшно и любопытно одновременно. Она прижалась ухом к щели между косяком и притолокой и затаила дыхание. Голос Анны Егоровны раздался негромко, но жестко, как удар хлыста:
— Ты, Юлька, слушай меня, и запоминай. Ты в нашу семью не лезь. Знаем мы, как ты свою свекровь обижаешь. Скандалы на весь двор, матом кроешь старуху, все село уши развесило. Мне Зинаида Петровна вчера на базаре плакалась, что ты бабку со свету сживаешь. Стыдно, Юлия.
Юлька попыталась что-то вставить, но Анна Егоровна перебила:
— А моя невестушка — золото. Ты думаешь, я слепая, что ли? Знаю, что она доить боялась, знаю, что Сережка за нее Буренку доил. И что хлеб она тонко резала, боялась, что я её в транжирстве обвиню. Тася тихая, работящая, она хоть и боится, но делает. Меня мамой называет, а не «эта свекровь». Ты поняла? Она у меня лучше всех, и другой мне не надо. Ни одной дурной мысли про неё я не потерплю. Если хочешь дружить с ней, дружи, но мою семью не трогай. Я сама разберусь, как мне с ней говорить.
хочешь дружить -дружи, но чужую семью е трогай
Юлька затихла. Слышно было, как она сопит и, кажется, собирается с духом, чтобы огрызнуться, но Анна Егоровна закончила фразу тоном, не терпящим возражений:
— Всё, чай пей, и не вздумай наговаривать на меня. Я Таисию люблю, она как дочь. А ты у себя в доме разберись сначала, а потом чужих учи.
Тася стояла за дверью, и слезы текли по щекам. Не горькие, не обиженные, а теплые, облегчающие. Она не верила своим ушам. Та свекровь, которая ругала её за картошку, за молоко, за тонкий хлеб, вдруг называла её золотом! Да ещё при посторонней! Тася сжала край корзины и тихонько отошла от двери, боясь, что Юлька сейчас выйдет и увидит её заплаканное лицо.
Она постояла в сенях, вытерла глаза подолом фартука, глубоко вздохнула и пошла в сарай. Яйца она собирала медленно, перекладывая их с мягкой соломы в корзину. Внутри у неё что-то перевернулось.
Она вдруг ясно поняла одну вещь. За все это время Анна Егоровна ни разу не сказала о ком-то из знакомых плохо за глаза. Если ей что-то не нравилось в человеке, она высказывала это прямо в глаза, громко, четко, без обиняков. И никогда не сплетничала. Ни о соседях, ни о родне. А если уж говорила о ком-то с уважением, то это было на всю жизнь.
Через два месяца родился Егорка. Крупный, голосистый, с темным пушком на голове. Анна Егоровна, встав чуть свет, сама вышла к Буренке с ведром.
— Ты, дочка больше не ходи в сарай, — сказала она строго, но в глазах у неё стояла такая мягкость, что Тася чуть не заплакала. — Ты вон за внучком моим гляди. А корову я сама подою, у меня руки-то набитые, быстро управлюсь.
И она сама стала доить. И ночами, если Егорка плакал, Анна Егоровна вставала раньше Таси, брала внука на руки, качала, приговаривая:
— Ну-ну, маленький, чего ты маму мучаешь? Иди к бабе. Пусть мама поспит.
Придирки исчезли, как по волшебству. Тася замечала: свекровь нарочно оставляла ей более легкую работу, протереть пыль, посидеть с ребенком в тенечке. А сама таскала тяжелые ведра и дрова.
Жили мирно и дружно. И иногда, засыпая, Тася вспоминала тот подслушанный разговор, и улыбалась в темноте. Она сделала для себя тогда один главный вывод, который пронесла через годы. Скандалы между свекровью и невесткой рождаются не от злобы, а от того, что одной не хватает терпения, а другой — мудрости. И все беды от того, что люди не хотят понять друг друга. Не хотят остановиться, прислушаться, заглянуть в чужую душу. Анна Егоровна поняла Тасю. И Тася поняла Анну Егоровну. Не словами, сердцем.
И уже знала Таисия, что теперь она сможет поладить с любой невесткой, если та у неё когда-нибудь появится. Потому что главное в семье не кто прав, а кто умеет любить.
