Забор между нашими участками – обычная рабица, сквозь которую видно каждую травинку. И дело даже не в заборе, а в том, что соседний двухэтажный дом Петра Ивановича нависает над моим скромным одноэтажным домиком. С его балкона просматривается и моя терраса, и грядки, и даже бельевая веревка у сарая.
В свои пятьдесят восемь лет, оставшись одна, я искала на этой даче не романтики и не богатых урожаев, а обыкновенного покоя. Мечтала пить утром кофе на террасе, слушать птиц и шуршать старыми книгами. Но покой закончился в день, когда Петр Иванович вышел на пенсию и решил, что отныне его главное занятие – знать про соседей все.
Первый звоночек прозвенел в начале июня. День выдался жаркий, я возилась в теплице с помидорами, когда у калитки остановилась наша дачная сторожиха, тетя Люба. Я вытерла руки о фартук, подошла здороваться.
– Тамар, а ты чего это среди недели мужские штаны на веревку вывесила? – ни с того ни с сего спросила тетя Люба, пытливо всматриваясь мне в лицо. – Петр Иванович у магазина сказывал, что к тебе вроде как кавалер наладился ходить. Говорит, машина темная под окнами до полуночи стоять осталась.
Я перехватила секатор из правой руки в левую и обратно.
Просто чтобы занять пальцы, потому что не знала, куда их деть. На веревке действительно сушились старые джинсы моего сына Вадима – он приезжал во вторник. Помог перетащить тяжелые вазоны и уехал поздно вечером, потому что спешил на работу. Я посмотрела в сторону соседского участка: Петр Иванович стоял у парника с лейкой, но смотрел не на свои огурцы, а на нас.
– Вадим приезжал, сынок, – ответила я. – Помогал по хозяйству.
– А-а-а, – протянула тетя Люба и поджала губы, но промолчала.
Я зашла в дом, присела на табурет и уставилась на клеенку. На ней был рисунок с подсолнухами, один подсолнух надорвался ровно посередине. И я зачем-то начала ковырять этот надрыв ногтем. Подумаешь, показалось человеку, с кем не бывает? Не устраивать же скандал из-за глупости. Я решила просто не обращать внимания.
***
Двенадцатого июня, в праздник, я полола клумбу у забора. Перед домом Петра Ивановича притормозила маленькая красная машинка – «Матиз» или что-то похожее. Из нее вышла молодая женщина в светлом платье. Я бы не обратила внимания, но Петр Иванович выскочил на крыльцо с резвостью, которой я за ним раньше не замечала.
Через рабицу было видно, как он оглядывается по сторонам: сначала на мой участок, потом на дорогу, потом опять на мой участок. Поймал мой взгляд – и лицо его дернулось, как у школьника, которого засекли с сигаретой за углом. Я отвернулась к своим петуниям. Не мое дело.
Девушка ушла в дом. Красная машинка осталась стоять у калитки. Я работала в саду еще часа три – подвязывала малину, потом чистила водосток. Машинка все стояла.
Жены Петра Ивановича не было – еще на прошлой неделе он через забор с кем-то обсуждал, что та уехала к сестре в Сызрань. Опять же, не мое дело. Но когда вечером, уже в сумерках, я вышла закрыть теплицу, Петр Иванович выносил из дома мусорный пакет, в котором звякали бутылки. Пакет был прозрачный – на фоне крыльцовой лампочки отчетливо просвечивали темно-зеленые горлышки.
Три или четыре штуки. Он заметил, что я смотрю, – и торопливо запихнул пакет в бак, придавив крышкой.
Я зашла к себе и поставила чайник. Пока он закипал, стояла у окна и думала: вот, значит, как. Он следит за моими гостями, а у самого – молодая женщина, шампанское, и жены нет дома. Чай остыл нетронутым. Мне тогда действительно было все равно.
***
А вот через неделю, когда в садоводстве отключили воду за долги, все и началось. Насосную станцию опломбировали, и на правлении собралась гудящая толпа дачников. Я стояла чуть в стороне, когда ко мне подошла Галина – наша местная активистка. Женщина прямая и громкая.
– Тамара, ты бы совесть поимела, – негромко, но осуждающе произнесла она. – Люди воду экономят, а ты подножки ставишь.
– В смысле? – оторопела я.
– Ну Петр Иванович вчера всем рассказывал. Говорит, видел, как ты в одиннадцать вечера с ведрами к общему колодцу ходила и питьевую воду на полив туй спускала. Пока все экономят, ты, значит, себе персональный оазис устраиваешь?
Я отступила на полшага и задела кого-то локтем. Извинилась машинально, но язык еле ворочался. В одиннадцать вечера я действительно ходила к колодцу – но за одной единственной банкой воды, чтобы умыться перед сном, потому что в бочке вода зацвела.
Банка пятилитровая, пластиковая, из-под питьевой воды – я несла ее одной рукой. Но Петр Иванович преподнес это по-своему – будто я опустошаю резервуары.
Галина смотрела на меня, чуть наклонив голову набок, как смотрят на ребенка, которого поймали на мелкой пакости. И я поняла, что в ее глазах я уже виновата.
Я протиснулась через толпу, подошла к Петру Ивановичу, который в этот момент стоял в центре кружка дачников. И что-то громко им объяснял, загибая пальцы.
– Петр Иванович, – я сказала это громче, чем собиралась, и несколько голов повернулись в нашу сторону. – Если у вас ухудшилось зрение и вы пятилитровую банку путаете с ведрами, я готова оплатить вам прием у окулиста. Но если вы еще раз припишете мне вредительство – мы будем разговаривать в присутствии участкового.
Он на секунду замер с поднятым указательным пальцем. Потом медленно опустил руку и усмехнулся:
– Что ты, Тамарочка, расшумелась? Я ж как лучше хочу, за порядком слежу. Нам тут произвол не нужен.
Толпа переглянулась. Никто меня не поддержал – мол, подумаешь, дедушка проявляет бдительность, чего так остро реагировать? Я пошла к дому, на полдороге остановилась, потому что заметила, что иду слишком быстро. Будто бы убегаю. Заставила себя замедлиться.
Дома позвонил Вадим – я еще днем написала ему, что случилось.
– Мам, ну что за цирк, – сказал он раздраженно. – Хочешь, я приеду, поговорю с ним?
– Нет, – ответила я. – Не надо. Только хуже будет – он скажет, что ко мне опять «кавалер» приезжал.
Вадим помолчал, потом хмыкнул:
– Ладно. Но если еще раз полезет – скажи мне. Я серьезно.
Я повесила трубку и выпила таблетку от головы – голова трещала. Потом легла на диван и пролежала до темноты, разглядывая трещину на потолке, которая шла от люстры к окну и разветвлялась на три рукава.
Именно в тот вечер, лежа на диване, я впервые открыла на телефоне заметки и набрала: «12 июня, красная машина, девушка в светлом платье, бутылки». Я не знала, зачем. Не собиралась никому показывать. Просто вспомнила, как он оглядывался тогда у крыльца, и подумала: ладно, Петр Иванович, будем играть по вашим правилам.
***
Двадцатого июня, в субботу, я проснулась в шесть утра от визга бензопилы.
Звук шел из-за сарая Петра Ивановича – там, на узкой полоске между его забором и канавой, росли три молодые березы. Вернее, росли до этого утра. Я вышла на террасу с кружкой и увидела, как он пилит вторую – первая уже лежала, ободранная, белая, с торчащими ветками.
Березы стояли на муниципальной земле, за границей его участка – это знали все, потому что два года назад правление отказало ему в просьбе передвинуть забор.
Он увидел, что я смотрю, и выключил пилу.
– Тамар, чего не спишь? Каникулы ведь, – крикнул он через участок.
Я ничего не ответила и ушла в дом. В заметках набрала: «20 июня, 6 утра, пилит березы за сараем, муниципальная земля». Сфотографировала из окна кухни – на снимке было плохо видно, но пеньки и лежащие стволы различались.
Пятого июля случилась третья запись.
Я возвращалась с вечерней прогулки – ходила к пруду за третьей улицей. Там хорошая тропинка через рощу, и комаров меньше, чем у дома. На подходе к оврагу почувствовала запах – неприятный, канализационный. Спустилась чуть ниже по тропе и увидела: от участка Петра Ивановича через кусты тянулся черный шланг, из которого в овраг стекала серая жижа.
Шланг лежал прямо поперек тропы. Я перешагнула через него, достала телефон и сфотографировала – шланг, потеки на траве, направление к его участку. Написала в заметках дату, время и что видела.
Дома я перечитала свои три записи. Каждая – конкретная, с датой, с деталями. Я не планировала ничего с ними делать. Они лежали в телефоне, как лежит аптечка в шкафу: надеешься, что не понадобится.
***
Все случилось в последнюю субботу июля. В садоводстве отмечали день основания кооператива. На центральной площадке около правления поставили длинные столы, накрыли их домашними разносолами, принесли магнитофон. Пришли практически все – человек сорок.
Я принесла блюдо со своим фирменным пирогом с яблоками, поставила на стол и уже собиралась уйти к себе. Чувствовала себя тут лишней – как стакан, который хозяйка выставила на стол вместе с остальными, но из которого никто не станет пить. Но тут Петр Иванович, успевший пропустить пару стопок для храбрости, громко откашлялся и постучал вилкой по бокалу.
– Дорогие соседи! – весело начал он, оглядывая собравшихся. – Мы вот тут празднуем, дружно живем. Но есть среди нас люди, которые живут двойной жизнью. Вот наша Тамара Николаевна… С виду – тихая женщина, одинокая, тише воды, ниже травы. А вы знаете, почему она к нам на посиделки не ходит? Ей некогда!
Все замолчали. Любители дачных сплетен подались вперед.
– На прошлой неделе, – продолжал Петр Иванович с театральным вздохом, – к ней снова «ночной гость» пожаловал. Да не один, а с коробками! В два часа ночи они эти коробки в сарай таскали. А потом до утра свет в окне горел. Чем это у нас одинокая женщина по ночам занимается? Может, контрабанду какую прячет? Или бизнес нелегальный крутит, а налоговую обманывает? А мы тут сидим и не знаем, кто рядом с нами живет!
В этих коробках были старые книги и архивы моего мужа, которые сын наконец-то привез с городской квартиры, потому что там делали ремонт.
Мы таскали их ночью, потому что Вадим застрял в страшной пробке на трассе и приехал только к двум часам. А свет горел, потому что я до рассвета сидела на полу сарая и перебирала эти коробки, доставала его записные книжки, его конспекты, его чертежи. И = плакала – утром не смогла разлепить опухшие веки и встала умываться только к одиннадцати.
И вот этот человек, не знающий ничего ни про чертежи, ни про записные книжки, ни про ремонт в квартире сына, вывалил это на общий суд. С делал из меня то ли спекулянтку, то ли женщину легкого поведения.
Я подошла к столику, где сидел Петр Иванович. Разговоры затихли.
– Петр Иванович, – сказала я. – Вы очень внимательный человек. Настоящий санитар нашего кооператива. Только вы кое-что упустили.
Я достала из сумки свой телефон, открыла заметки и посмотрела ему прямо в глаза. Он моргнул, отвел взгляд на свою тарелку, потом снова посмотрел на меня.
– Давайте я вам помогу восполнить пробелы. 12 июня, два часа дня. К вам приезжала молодая девушка на красной машинке. Ваша жена в это время была у сестры в Сызрани, верно? Девушка уехала только вечером, а вы потом выносили из дома бутылки из-под шампанского – я насчитала три или четыре, в прозрачном пакете.
20 июня, шесть утра. Вы бензопилой срубили три молодые березы, которые росли на муниципальной земле за вашим сараем, и распилили их себе на дрова. У меня есть фотография пеньков. А 5 июля вы протянули шланг от своего септика в овраг за третьей улицей – я на этот шланг чуть не наступила, когда шла к пруду. Тоже сфотографировала.
Петр Иванович сидел неподвижно. Ухмылка, с которой он минуту назад держал речь, куда-то делась. Рот был приоткрыт, нижняя челюсть чуть выдвинулась вперед, глаза остекленели. На шее, прямо над воротом клетчатой рубашки, проступили красные пятна и поползли вверх, к ушам.
– Ты… ты что несешь?! – он выговорил это не сразу. – Занимаешься клеветой?!
– Фотографии показать? – спросила я.
Кто-то в толпе присвистнул. Женский голос – кажется, Галинин – негромко произнес:
– Ну ничего себе».
Мужик с дальнего конца стола, кажется, Семеныч с пятой улицы, хмыкнул и сказал:
– А что, Петр Иванович, крыть-то нечем?
Петр Иванович дернулся в его сторону, но ничего не ответил.
– Я не несу клевету, Петр Иванович, – сказала я, и сама удивилась собственному спокойствию. – Я просто делаю то же самое, что и вы: замечаю, что происходит вокруг. Разница только в том, что я до сегодняшнего дня никому ничего не рассказывала. И если вы еще хоть раз откроете рот в сторону моего участка, даты, фотографии и описание ваших сливов в овраг и вырубки деревьев окажутся на столе у экологической инспекции и в администрации района. И у вашей жены!
Я повернулась и пошла к своему дому. Старалась не ускорять шаг, хотя ноги несли сами. На полдороге поскользнулась на раздавленной сливе – кто-то уронил – и едва не упала. Удержалась, пошла дальше.
***
Прошел год.
Петр Иванович больше не спускается с крыльца своего дома, когда я выхожу в огород. На его втором этаже теперь всегда задернуты плотные шторы – раньше он их не вешал. Со мной он не заговаривает вовсе – проходя мимо моей калитки, ускоряет шаг и смотрит исключительно под ноги.
Жена его, конечно, узнала – на празднике было сорок человек, и к вечеру того же дня история дошла до каждого двора в кооперативе. Про красную машинку Петр Иванович объяснил, что девушка была его риелтором – они оформляли какой-то участок.
Может, и так. Но шампанское с риелтором, пока жена у сестры – неубедительно, и жена ему не поверила. Скандал у них дома был грандиозный – тетя Люба потом рассказывала, что слышала крики через два участка.
Теперь жена контролирует каждый его шаг – провожает утром до калитки и встречает, если он куда-то уходил.
Дачники со мной вежливы.
Даже слишком. Здороваются первыми, улыбаются, но глаза при этом чуть настороженные, прищуренные – вроде бы ты своя, но мало ли. Близко не подходят. Покой, о котором я так мечтала, я получила. Но цену за него заплатила странную: теперь меня считают опасной женщиной, от которой лучше держаться подальше.
