Рита придерживала бедром пакет с плиточным клеем и шарила в кармане ключ, когда за дверью Олег сказал в трубку:
— Да подпишет она всё, куда денется. Ты мне лучше про Генку скажи, он деньги-то вернул?
Ключ нашёлся. Рита его не вставила.
Пакет тянул вниз, ручки резали ладонь. Она спустилась на пролёт, поставила клей на пол у мусоропровода, открыла почтовый ящик, достала квитанции и пересмотрела все три, будто там могло быть что-то новое, кроме капремонта и антенны. Потом поднялась обратно, взяла пакет и погремела ключами громко, как гремят люди, которые ничего не слышали.
Олег стоял в коридоре в её фартуке, в том самом, с кармашком для мелка.
— О, принесла. Тяжёлый?
— Двадцать пять кило.
— Могла бы позвонить, я бы спустился.
— Ты плитку клал.
Он забрал пакет, унёс в ванную, там что-то звякнуло. Рита разулась, повесила сумку на крючок. В ванной работал приёмник, тихо, на той волне, где всё время про садовые работы и про то, как правильно окучивать.
— Слушай, — сказал он из ванной. — Заявление когда понесём? В августе хотим — значит, в июне надо.
— Успеем.
— Так месяц ждать. Раньше подадим — раньше распишемся.
— Я говорю, успеем.
Он вышел, вытирая руки о её фартук.
— Рит. Ты чего сегодня?
— Ничего. Устала. У Люси Аркадьевны две выпускницы, платья к субботе.
Познакомились они в мае, когда с потолка в её ванной потекло.
Рита подставила таз, вышла на площадку и позвонила в сорок восьмую. Открыл незнакомый мужчина в носках, лет пятидесяти с небольшим, с помятым лицом человека, который спит на диване без белья.
— У вас льёт, — сказала она, повернувшись, как поворачивалась всегда: правой стороной.
— Куда льёт?
— Ко мне. В ванную.
Он пошёл смотреть, она за ним. Гибкая подводка на смесителе разошлась по резьбе, вода шла тонко, по стене, за короб. Он перекрыл, чертыхнулся, сел на бортик.
— Вот и пожил в свободной квартире.
— Вы снимаете?
— Снимаю. С февраля.
Тогда он и посмотрел на неё прямо. Не в пол, не на плечо, не в район уха, как смотрели остальные. Прямо на левую щеку, где кожа стянута к виску и веко не закрывается до конца, и на шею, где след уходит под воротник.
Посмотрел и спросил:
— Вас как звать-то?
— Маргарита. Рита.
— Олег. Я вам подводку поменяю, только магазин найду, я тут ещё ничего не знаю.
— На Свободе есть, за остановкой.
Он и правда поменял. И потолок потом красил сам, два раза, потому что после первого проступило пятно.
В девятнадцать лет у неё в ванной рванула колонка. Двадцать восемь лет назад. Мать продала гараж и дачный участок, возили её в Москву, что-то делали, потом кончились деньги, а потом кончилась мать. Рита выучилась на швею, пришла к Люсе Аркадьевне в ателье на Чайковского и осталась там на двадцать три года — за занавеской, в закутке, где стояли её «Джуки» и утюг. Клиенты её не видели. Мерки снимала Люся Аркадьевна, а Рита шила. Шила так, что к ней ехали с другого конца города, не зная, к кому едут.
Олег приходил ужинать. Сначала раз в неделю, потом через день, потом просто приходил.
Рассказывал про Аллу.
— Двадцать лет, Рит. Двадцать лет я думал, что у меня ангел. Голос тихий, всё «Олежек, как скажешь». А как до дела дошло — я на улице, а она в квартире, и квартира, оказывается, её мамина.
— А ваша какая была?
— Вот эта и была. Мамина её. Я в неё вложился весь, ремонт делал, балкон, кухню. А по бумагам я никто.
— Так вы двадцать лет знали, что квартира не ваша.
— Знал. И что? Я думал, мы семья.
Он говорил это спокойно, потом вдруг замолкал и сидел, глядя в тарелку. И у Риты внутри что-то ослабевало.
Она давно жила так, что к ней никто не приходил. Нина забегала раз в два месяца, и то по делу. А тут человек ел её котлеты, ругал приёмник, чинил ей смеситель, рассказывал про сына Кирилла, который поступил в политех и живёт у бабушки.
Он ни разу не сказал: «Да ты не переживай из-за лица». Ни разу не сказал: «Главное — душа». За это она была ему благодарна больше, чем за смеситель.
Нина приехала в конце мая, с пакетом клубники и с делом.
— Рит, ты меня извини, конечно, но я скажу как есть. Артёмке двадцать два, он с Викой сходится, им жить негде. Мы посчитали: ипотека на четыре с половиной, взнос собираем. Но банк его одного не берёт, стажа мало. Нужен созаёмщик.
— Нин.
— Ты меня извини, конечно, но ты одна. Тебе-то что? Ты подписываешь, платим мы, ты вообще ничего не почувствуешь.
— А если не заплатите?
— Здрасьте-приехали. Родная сестра, тётка родная. Ты меня извини, конечно, но так мы с тобой ни до чего не договоримся.
Рита составила чашки в раковину.
— Я не подпишу.
— Из-за чего?
— Из-за того, что я на одной зарплате и мне сорок семь.
Нина замолчала, а потом сказала — не зло, а устало, как объясняют ребёнку:
— Рит, ну ты меня извини, конечно. У тебя жизнь-то какая? Ты сама подумай. Тебе для кого копить? На похороны, что ли?
— На похороны хватит.
— Вот всегда ты так. Мама тоже была: «сама, сама». И где мама.
Она ушла, забрав клубнику обратно, и Рита ещё минут двадцать перемывала одни и те же две чашки.
Про деньги Нина знала. Знала одна во всём городе. Четырнадцать лет назад Рита открыла вклад и клала туда каждый месяц то пять, то восемь, то двенадцать, если были частные заказы. Пальто, свадебные, выпускные. Она никому не говорила зачем. Нине сказала однажды, на поминках по матери, когда язык развязался, — сказала, что копит на врачей.
Нина тогда ответила: «Дело хорошее». И, кажется, забыла.
Предложение он сделал в июне, в среду, за столом, между второй и третьей котлетой.
— Рит. Давай распишемся.
Она отложила вилку.
— Это шутка?
— Какая шутка. Я всё продумал. Смотри: я один, ты одна. Я тебе не про любовь заливаю, я тебе честно. Мне пятьдесят три, я устал по чужим квартирам. Ты человек нормальный, спокойный, у тебя руки золотые. Я работать умею. Будем жить по-человечески: я тебе — плечо, ты мне — дом. Уважение, дружба. Это, знаешь, надёжнее всякого романа.
Рита слушала и понимала, что он не врёт. Именно так и говорят, когда не врут: перечисляют выгоды.
— Я подумаю.
— Думай. Только не месяц.
Она думала три дня.
Считала не любовь. Считала другое: что Нина заткнётся. Что в ателье перестанут говорить про неё вполголоса. Что на площадке будет мужчина, который забирает пакет с клеем. Что в сорок семь лет второго такого предложения не будет, а первого не было.
В субботу сказала:
— Хорошо.
Он обнял её — неловко, боком, как обнимают на вокзале.
А про вклад она ему не сказала. Ни в тот вечер, ни потом. Он рассказывал, что задолжал за съём и что Кириллу надо на зубы восемнадцать тысяч, а она молчала и думала: это моё, это не его дело.
Через две недели он снял со своей карты двести тысяч — последнее, что осталось после продажи гаража, — и начал ремонт в её ванной. Плитка, короб, полотенцесушитель. Она смотрела, как он таскает мешки, и не говорила ничего.
В начале июля он заговорил про прописку.
— Рит, надо будет меня зарегистрировать. По-нормальному, постоянно.
— Зачем?
— Как зачем. Мы муж и жена. Мне поликлиника, мне работу оформлять. И потом, если со мной что случится — Кирилл хоть будет знать, что отец где-то числился.
— Ты меня в ЗАГС зовёшь или в паспортный стол?
— Ну вот зачем ты так.
На следующий день он зашёл с другой стороны.
— Мне Генка сказал: если мы в браке, а я в ремонт вложился, то по закону это уже совместное. Улучшения, вот это всё.
— Генка юрист?
— Генка не юрист, но он в теме.
Рита в тот же вечер позвонила Ольге Валентиновне, которая шила у неё костюмы и работала в юрконсультации на Победы.
— Квартира добрачная, — сказала Ольга Валентиновна. — При разводе не делится. Но если он сумеет доказать, что за счёт совместных средств стоимость значительно выросла, он может попробовать через суд. Значительно — это капитальная перестройка, а не плитка. Так что не бойтесь. А вот прописывать не советую. Выписывать потом только через суд, и это полгода как минимум.
— Спасибо.
— Рита. Вы уверены?
— Нет.
Кирилл приехал в середине июля, привёз отцу сумку с зимними вещами. Худой, длинный, в кроссовках на два размера больше. Сел на табуретку в коридоре, разуваться не стал.
— Здравствуйте. Отец где?
— В магазин пошёл.
Он посмотрел на неё. Глаз не отвёл, но и не выдержал — стал разглядывать сумку.
— Тёть Рит, я спросить хотел. Он вам про мамину квартиру рассказывал?
— Рассказывал.
— А что рассказывал?
Она вытерла руки о полотенце.
— Что вложился и остался ни с чем.
Кирилл кивнул, помолчал.
— Мама квартиру перезаложила. По его просьбе. Он под неё кредит взял на автомойку, три миллиона. Мойка через год закрылась, деньги ушли к Генке, Генка сказал — оборудование подорожало. Мама четыре года платила одна, а потом продала и купила однушку в Брагине, чтобы долг закрыть. Она его не выгоняла. Он сам ушёл, когда она сказала, что больше ни рубля.
Рита стояла с полотенцем в руках.
— Зачем ты мне это?
— Ну вы же расписываетесь.
— И что теперь.
— Да ничего. Просто вы, наверно, единственный человек, которому он ещё не соврал. Пока.
Он поднялся, всунул ноги обратно в кроссовки.
— Сумку куда поставить?
— В комнату у шкафа.
Двадцать второго июля она возвращалась из ателье раньше обычного, потому что заказчица не приехала на примерку.
Дверь в подъезд была подпёрта кирпичом. Олег стоял на лестнице у сорок восьмой, спиной, с телефоном на громкой связи, и Генкин голос трещал и захлёбывался.
— Слышь, а она не заартачится? Бабы, они же в последний момент.
— Кто, Ритка? — Олег засмеялся. — Ей выбирать не из чего. Она мне ещё спасибо скажет, что взял такую. Ты её видел вообще?
— Ну.
— Вот и не «ну». Ей сорок семь, она за занавеской двадцать лет сидит, к ней никто не заходит, кроме сестры. Я у неё как выигрыш в лотерею. Так что подпишет она, Ген. И вклад её никуда не денется. Нинка сказала, там под лимон лежит.
Рита стояла на пролёт ниже, держалась за перила. Потом поднялась.
Он обернулся, сунул телефон в карман — быстро, но не настолько, чтобы это можно было не заметить.
— О. Ты чего рано?
— Повтори, что ты сейчас сказал.
— Про что?
— Про лотерею.
Он сделал лицо, какое делают, когда решают, идти в отказ или в обнимашки.
— Рит. Ты Генку слышала? Он же дурак дураком. С ним по-человечески нельзя, он не понимает. Я так, для него говорил.
— Повтори.
— Да что повторять-то. Ну сказал ерунду. Мужики между собой всегда ерунду несут, ты что, первый день живёшь?
— А про вклад тоже ерунда?
Он замолчал ровно на секунду дольше, чем надо было.
— Ну сказала Нина. И что? Я, между прочим, свои двести в твою ванную вбухал и ни разу тебя не спросил, есть у тебя что или нет.
— Не спросил.
— Вот. А ты молчала.
— Молчала.
— Ну и кто из нас хорош?
Рита достала ключ.
— Понятно.
Она открыла свою дверь, вошла, закрыла. Он постучал через минуту, потом через пять, потом ушёл вниз.
Она сняла обувь, поставила чайник. Пока грелся, прошла в комнату к трюмо, которое осталось от матери и на котором зеркало стояло повёрнутым к стене двадцать восемь лет.
Развернула и посмотрела то, что смотреть не хотела: стянутую щёку, веко, которое не садится, шею.
Потом взяла телефон и нашла в переписке номер клиники, куда писала три года назад и не решилась.
Он спрашивал, куда она едет.
— К тётке в Кострому. У неё нога.
— Надолго?
— Как получится.
— А заявление?
— Приеду — подадим.
Первую операцию сделали двадцать девятого июля, вторую — двадцатого августа. Между ними она жила в комнате у метро за полторы тысячи в сутки, ела то, что можно есть, и ходила по коридору от стены до стены, потому что лежать было нельзя.
Всё вместе вышло шестьсот сорок тысяч за операции, ещё сорок восемь — за наркоз и палату, ещё около шестидесяти за жильё, дорогу, лекарства и перевязки. На вкладе лежало девятьсот шестьдесят с процентами. Осталось двести двенадцать.
Олег писал.
«Ты как?»
«Тётка твоя ходит?»
«Рит, я тут кран на кухне подтянул, у тебя гайка была сорвана».
«Позвони».
Потом неделю не писал. Потом снова:
«Рит, я суп сварил. Невкусный. Ты когда?»
«В квартире тихо стало, я даже приёмник не включаю».
«Я, наверно, дурак».
Она читала это лёжа полусидя, в комнате за полторы тысячи, и не отвечала. И, честно говоря, это было единственное, что её там грело.
Двадцать девятого августа она вернулась.
У подъезда сидели две женщины с четвёртого. Рита прошла мимо с сумкой, они посмотрели вслед и не поздоровались, потому что не узнали.
Олег стоял у сорок восьмой с пакетом мусора. Отступил, пропуская.
— Здрасьте.
— Здравствуй.
Он моргнул.
— Рит?
Она поставила сумку.
Он смотрел долго. Щека уже не тянула к виску, веко закрывалось, шея была в высоком воротнике, и по краю ещё держалась узкая розовая полоса, которую врач обещал загладить к весне.
— Мать честная, — сказал он. — Ты что сделала?
— То, что хотела.
Он засмеялся, шагнул, взял её за плечи, отстранил, посмотрел ещё раз.
— Да ты ж красавица. Рит! Да я бы тебя на улице не узнал. Слушай, а это как? Это надолго? Это не отвалится?
— Не отвалится.
— Ну ты даёшь. Ну ты даёшь.
И тут же, тем же радостным голосом, не сбавляя:
— Погоди. А деньги откуда?
— С вклада.
Лицо у него поехало.
— Со всего?
— Почти.
— Ты что, всё на морду спустила?
Рита взяла сумку с пола.
— Не на морду. На лицо.
— Рит, ты не поняла, я ж не про то. — Он пошёл за ней, заговорил быстро, глотая слова. — Мы же с тобой планировали. Мы же машину под такси хотели, я тебе говорил, четырёхсот не хватало. Это же наши деньги были.
— Наши?
— Ну общие. Мы через месяц расписываемся.
Она открыла дверь.
— Уже не расписываемся.
Он приходил четыре раза.
Первый раз кричал на площадке про двести тысяч в её ванную. Второй раз стоял в коридоре тихо, мял кепку.
— Рит. Я скотина, я понял. Но ты пойми и меня. Я в пятьдесят три без всего остался, я не знал, куда деваться. Да, я к тебе шёл считать. А стал ходить — и понял, что мне у тебя тихо. Первый раз за двадцать лет тихо. Я вот этого не считал, оно само.
— Может, и само.
— Ты мне не веришь.
— Я не знаю, Олег. Проверить нечем.
— Так вот же я стою.
— Ты стоишь передо мной вот с этим лицом. А с тем ты стоял на лестнице и говорил про лотерею.
Он сел на табуретку в коридоре, как сидел его сын в июле.
— И что теперь?
Рита ушла в комнату, вернулась с конвертом.
— Двести. За ванную. Пересчитай.
Он взял. И пересчитал — прямо там, на табуретке, слюнявя палец, шевеля губами, все четыре пачки. Досчитал, поднял голову.
— Всё правильно.
— Иди.
Нина приехала в начале сентября. Долго молчала на пороге, потом прошла на кухню и села.
— Ну ты даёшь.
— Дала.
— Рит. Ты меня извини, конечно, но это же почти миллион. Это же взнос Артёмке. Это же квартира.
— Это моё лицо.
— Лицо. — Нина усмехнулась. — А толку? Тебе сорок семь. Кому ты теперь такая красивая нужна, детей уже не родишь. Лучше бы племяннику помогла, он бы тебя до старости на руках носил.
— Нин. Ты Олегу про вклад зачем сказала?
Нина отвернулась к плите.
— Ну сказала. И что? Я радовалась за тебя, у тебя мужик появился. Я по-родственному.
— По-родственному.
— Ты меня извини, конечно, но я тебе добра хотела. А ты вон как. — Она встала, одёрнула кофту. — Мама бы на это посмотрела.
— Мама на это как раз гараж продала.
Кирилл заехал в середине сентября. Сам, без сумки.
— Я мимо. Хотел сказать: отец из сорок восьмой съехал. К тётке в Гаврилов-Ям уехал, там дом.
— Понятно.
— Он двести тысяч, которые вы отдали, Генке отнёс. Опять в дело. Генка теперь пункт выдачи открывает.
Рита стояла, держась за спинку стула.
— Вы чего? — сказал Кирилл. — Я думал, вам приятно будет.
— Мне не приятно.
— Почему?
— Потому что он мне ванную нормально сделал. И кран подтянул.
Кирилл потоптался.
— Ну вы это. Если что — звоните. Я недалеко.
В ателье Люся Аркадьевна встретила её так, будто ничего не случилось: посмотрела поверх очков, сказала «золотко, ты мне за август три платья сорвала» — и полезла в шкаф за заказами.
А через неделю подошла с чаем.
— Рит, я тебе больше скажу. Тамара уходит на пенсию с октября. Приёмка остаётся без человека.
— И?
— И я тебя ставлю. Мерки, разговоры, касса. Плюс восемнадцать к твоим.
— Люсь Аркадьевна, я двадцать три года в закутке.
— Я тебе больше скажу: надоело мне, что тебя никто не видит.
В пятницу, когда закрылись, Рита осталась одна.
Прошла к себе, собрала обрезки в мешок, выключила утюг из розетки, накрыла машинку чехлом. Потом взяла табуретку, поставила у прохода, залезла и стала снимать занавеску — плотную, серую, в мелкий рубчик, на пластиковых крючках, которую сама подшивала лет пятнадцать назад. Крючки шли туго, она отщёлкивала их по одному и складывала в карман фартука, чтобы не сыпались на пол.
Сняла всю, слезла, свернула в рулон, прижала подбородком, перевязала обрезком тесьмы. Отнесла в подсобку и положила в мешок, где ветошь.
Вернулась, смела с пола пыль и крючки в совок. Пыль была старая, серая, с нитками, и липла к пальцам.
