— Тише заходи. У нас люди спят.
Кристина стояла в дверях босиком, с чужим полотенцем на плече, и не подвинулась.
Инна поставила автолюльку на ступеньку веранды. Дочери было девятнадцать дней. Всю дорогу она спала — под электрички, под сигналку на переезде, под что угодно.
— Какие люди, Кристин.
— Алина с Никитой. Я же папе говорила.
Инна подняла люльку и прошла боком, задев косяк. В сенях стояли два чужих чемодана и мужские кроссовки сорок пятого размера.
Дверь в спальню была закрыта. Инна открыла её одной рукой.
На кровати лежало покрывало, которого она никогда не покупала. На отцовском комоде — косметичка, шампунь, чужая зарядка. Пахло чужим порошком.
— Они в два ночи приехали, — сказала Кристина из-за спины. — Пусть поспят.
— Где кроватка.
— В сарае. Она место занимала.
Кроватка стояла под клеёнкой, а на клеёнке — два ведра с краской и ржавая коса. Инна отогнула угол. По бортику, там, где четыре года назад отец приклеил переводную собаку, шла свежая царапина.
Кроватка нужна была теперь дочери. За ней Инна и приехала — в последнюю субботу августа, на такси, с сумкой и люлькой.
Садовое товарищество «Ветеран-2» под Раменским, шесть соток. Дом строил её отец, Виталий Петрович. Сруб ставили в две тысячи одиннадцатом, вдвоём с соседом, четыре недели — отпуск и все выходные. Отец работал наладчиком на заводе в Люберцах и три года откладывал с премий.
Договор дарения он оформил в восемнадцатом, когда Инна была ещё одна, без Олега. Привёз из МФЦ синюю папку — договор, выписка из ЕГРН — и сказал: держи, чтобы потом никто не бегал.
Инна убрала папку в шкаф и семь лет не доставала. Отца не стало три года назад, в марте.
Дом так и остался недоделанным. Газ по времянке, от баллона. Душ на улице, туалет в углу участка. Зимой тут не жили, летом было некогда, вещи всех четверых валялись в двух комнатах вперемешку.
Инна работала коммерческим директором в фирме по остеклению балконов, получала двести шестьдесят, ездила по объектам от Бронниц до Домодедова. Квартиру в Раменском они снимали, в июне хозяйка её продала, новую искать не стали — решили дожить лето на даче, а в октябре разобраться. Так и родила, не разобравшись.
А в мае Олег сказал: пусть Кристинка поживёт на даче до сентября, дом всё равно пустой, заодно присмотрит. Инна согласилась. Оплатила два баллона газа, вызвала электрика поменять автомат, оставила падчерице карту — десять тысяч в месяц на продукты.
Про то, что смотреть за домом можно с постояльцами, разговора не было.
На кухне она открыла холодильник.
Её полки не было. Была чужая: контейнеры один на другом, на крышках бумажки со скотчем — «Алина», «Ник». В морозилке грудка в вакууме и упаковка сырников. Компот, который Инна закатывала в июле для Тимофея, стоял внизу, отодвинутый к задней стенке.
— Кристин, а мои где.
— Ну а что там было. Творог твой прокис, я выкинула.
Инна закрыла дверцу и вышла на участок.
Грядки за домом были вытоптаны до земли. На месте отцовской клубники стоял мангал, сложенный из кирпича. Инна узнала кирпич — отец привёз его с разобранного гаража и складывал за баней штабелем. Рядом лежали три мешка угля и синий пластиковый стол.
— Это Никита сложил, — сказала Кристина. — Красиво же. Тебе самой лучше.
— Клубника была отцовская.
— Ой, там три куста было. И те не плодоносили.
Инна поправила козырёк на люльке.
— Сколько они платят.
Кристина не смутилась ни на секунду.
— Двенадцать. В месяц.
— Кому.
— Мне на карту. Я же тут за всем смотрю. За домом, за электричеством. Они за коммуналку платят, тебе выгодно.
— Электричество здесь за всё лето — тысяча девятьсот по счётчику. Взносы двенадцать тысяч в год, я их в мае заплатила.
— И что теперь.
— Ничего. Считаю.
К полудню солнце встало над крышей, и Кристина села на крыльцо сушить ногти. Телефон положила на перила и включила громкую — руки были заняты, пальцы растопырены.
Инна кормила на веранде, за москитной сеткой, в трёх метрах.
— Алин, вы там не суетитесь, — говорила Кристина. — Спите спокойно.
— А она надолго? — трещал телефон.
— Да пусть внизу поживёт, диван есть. Дом-то папин наполовину, чего она.
— Кристин, неудобно как-то, она с младенцем.
— Нормально всё. Мы ещё в мае с ним решили, что июль-август сдадим, он сам сказал — деньги на дороге не валяются.
Пауза была короткая. Кристина подула на ногти и добавила тише:
— В смысле, я решила. Ладно, к двум подтягивайтесь, мясо я замариновала.
Инна переложила дочь к другой груди и не сказала ничего.
Олег приехал в час. Привёз Тимофея от своей матери из Люберец и коробку с эхолотом.
Тимофей побежал к сараю, увидел свою кроватку под краской и остановился.
— Пап, а моя кроватка чего в сарае.
— Так ты ж большой уже, — сказал Олег и понёс коробку в дом.
Эхолот он купил в июне, за сорок две тысячи. Смета на нормальный ввод газа лежала у Инны в почте с позапрошлого года: сто восемьдесят с подключением. Два года Олег говорил, что сейчас никак, что баллона хватает, что зимой тут всё равно не живём. Инна два года ждала, что он сам.
— Кто разрешил сдавать дом, — сказала она на кухне.
— Да какое сдавать. Живут ребята и живут.
— Двенадцать тысяч в месяц.
— Инн, ну Кристинка одна тут всё лето сидела, ей скучно. Пусть подружка поживёт, что случилось-то.
— Моя спальня занята.
— Она за домом смотрела всё лето, между прочим. Одна.
— Насос я включала сама, двадцать восьмого мая, при тебе. Показания счётчика она ни разу не передала, мне в правлении в июле сказали — начислили по среднему. Забор с той стороны как стоял некрашеный, так и стоит. За чем она смотрела, Олег?
— Не начинай.
— Моя спальня занята, — повторила Инна.
— Так они пятого съедут. Потерпи неделю, ты же не барыня.
Он поставил коробку на стол, туда, где через полчаса надо было резать хлеб, и пошёл разжигать мангал из отцовского кирпича.
К двум приехали гости. Инна насчитала пятнадцать человек и сбилась.
Двое с надувным матрасом сразу пошли на пруд, четыре девушки в шортах сели на её грядки, кто-то принёс колонку и поставил на бочку с водой.
Раиса Тарасовна, сестра Олега, приехала со своим Виктором на «Ларгусе», выгрузила два ведра и сумку и сразу пошла по дому хозяйским шагом. Кофта с золотой ниткой, перстень с зелёным камнем размером с карамельку. Корни седые на два пальца, но её это никогда не смущало.
— Инночка, поздравляю, — сказала она и заглянула в люльку, не наклоняясь. — Крупная. Я скажу как есть: ты молодец, в сорок пять решиться.
— Спасибо, Раиса Тарасовна.
— Так, я по комнатам. Кристинке мансарду оставим, она там обжилась, у неё вещи. А вы с малой внизу, там и туалет ближе. Я так скажу, как есть: тебе же удобнее.
— Внизу проходная комната.
— Ну а куда девочку денешь? — Раиса поставила ведро на пол. — И мы с Виктором в сентябре приедем картошку копать, я Кристинке уже сказала, пусть окучит.
— У нас нет картошки, Раиса Тарасовна.
— Значит, посадим. Дом-то семейный.
Она сказала это спокойно, как расписание автобуса. И тут же добавила, уже от двери:
— Да, Инночка. Витя перфоратор забрал, папин твой, из сарая. Он там всё равно ржавел.
— Когда забрал.
— В июле. Я у Кристинки спросила, она разрешила.
Инна повернулась к падчерице. Кристина стояла с миской маринада и дёрнула плечом.
— Ну а чего он лежит.
— Отец его в две тысячи девятом покупал. Восемь тысяч тогда стоил.
— Так пусть Витя попользуется, — сказала Раиса. — Мы же не чужие.
Стол собрали на улице: два раскладных плюс дверь на козлах. Кристина носила мясо и командовала, кому куда сесть.
Инна села с краю, чтобы люлька была в тени.
— Кристинка у нас золото, — говорила Раиса на весь стол. — Она же Тимку два года нянчила, бесплатно, между прочим. Пока некоторые по объектам ездили.
— Три месяца, — сказала Инна. — Июнь, июль, август двадцать третьего. Пятнадцать тысяч в месяц, переводы в приложении сохранились.
Стало на секунду тише.
— Ну это разве деньги, — не сбилась Раиса. — Это так, на телефон.
— Это было по договорённости с ней самой.
— Ой, всё считаешь. Считальщица.
Виктор отодвинул тарелку, пошёл к машине и долго там что-то искал.
Дальше всё пошло быстро.
Кристина принесла шампуры, увидела на веранде чужие кроссовки, которые Инна вынесла из сеней, и остановилась посреди двора.
— Ты вещи их зачем трогала.
— Они в проходе стояли. Я с коляской не пролезаю.
— Слушай, ты приехала и сразу рулить начала. — Кристина сказала это громко, на весь стол, и все обернулись. — Тут вообще-то папа всё построил, а ты рожать уехала.
Кто-то хмыкнул. Девушка в шортах негромко сказала: «Оп-па».
Инна встала, взяла люльку и понесла к дому.
Олег догнал её в сенях, взял за локоть и завёл в комнату.
— Ты чего людей позоришь.
— Это я позорю.
— При людях не позорь, я сказал. Потом разберёмся.
Он вернулся к столу первым. Инна постояла минуту, поставила люльку в угол за комод и вышла следом. И села на своё место с краю.
Пал Палыч пришёл к четырём, через свою калитку, в резиновых сапогах на босу ногу.
Позвала его сама Кристина. Три недели назад он ходил в правление насчёт музыки до трёх ночи, и она решила вопрос по-своему: пригласила.
Пал Палычу был семьдесят один год, он тридцать лет отработал бригадиром в стройуправлении и говорил со всеми одинаково.
— О, Инна Витальевна с прибавлением. Поздравляю. Отец бы плясал.
— Спасибо, Пал Палыч. Садитесь.
Он сел, оглядел стол, мангал, вытоптанные грядки и кирпич.
— По уму-то кирпич надо было с угла брать, там половняк. А вы целый разобрали.
— Это Никита складывал, — сказала Кристина.
— Ну, Никита так Никита. — Пал Палыч потянулся за помидором. — А чей это Никита?
— Мой друг, — сказала Алина.
— Ага. — Он прожевал. — Тут, слышь, разговор был, что Олег полдома поставил. Олег, ты в одиннадцатом где был?
За столом стало тихо не сразу, а как-то по кускам.
— Пал Палыч, ну ты чего сейчас, — сказал Олег.
— Да я по уму. Сруб мы с Витальичем ставили вдвоём, в одиннадцатом, в июле. Машину с брусом из Ганусова заказывали, я бетон мешал, у меня грыжа с той бетономешалки. Крышу в двенадцатом крыли, тоже вдвоём. — Он повернулся к Кристине, буднично, без всякого нажима. — А папа твой у нас с девятнадцатого появился. Он тогда у Витальича двести тысяч просил на «Ниву», Витальич ему и дал. Я при этом стоял, вот тут, у калитки.
У Кристины рот открылся и закрылся беззвучно.
Раиса убрала руку с перстнем под скатерть.
— Пал Палыч, ну какая теперь разница, — сказала она. — Семья же.
— Так я и говорю: семья. — Он взял второй помидор. — Просто по уму пусть каждый своё говорит.
Гости начали расходиться в половине шестого. Колонку унесли первой.
Ночью Инна кормила на диване внизу, в проходной комнате, и слышала, как в мансарде ходят.
Она думала не про Олега.
Кристине было двенадцать, когда она бегала сюда через улицу. Участок её матери был третьим от угла, старый, с двумя яблонями. Мать Кристины, Света, умерла в восемнадцатом, участок продали через год, а лежит она на кладбище под Бронницами, в одиннадцати километрах отсюда. Кристина ездит туда на велосипеде каждое лето.
Отец Инны тогда пускал эту девчонку в малину, знал её по имени, наливал воды из бака и говорил: пусть ходит, жалко, что ли.
Инна это помнила. И ещё она помнила, как в мае, по телефону, при Олеге, назвала Кристину квартиранткой. Кристина стояла в коридоре и слышала.
Дочь заснула в четвёртом часу.
Утром Инна встала в семь, покормила, оделась и позвонила по объявлению, которое второй год висело на столбе у правления: замки, вскрытие, круглосуточно.
Мастер приехал в двадцать минут одиннадцатого на белой «Газели», поменял личинку за сорок минут и взял три тысячи пятьсот.
Пока он работал, Инна сложила вещи Алины и Никиты в два больших пакета и вынесла на веранду. Ничего не выбросила, косметичку положила сверху, чтобы не помялась.
Потом открыла приложение и перевела Алине двенадцать тысяч. В сообщении написала три слова: возврат за август.
Алина позвонила через минуту.
— Инна Витальевна, мы не знали, честно. Кристина сказала, дом её отца.
— Дом мой. Вещи на веранде. Ключ от нового замка у меня один.
— Мы сегодня съедем.
— Хорошо.
Съехали они после обеда. Через час Никита вернулся один, на скутере.
— Инна Витальевна, вопрос есть. Мы тут вложились.
— Слушаю.
— Мангал, дорожка от калитки, душ починили — там кран тёк, я поменял. По-хорошему тридцатка.
— Мангал сложен из кирпича, который мой отец привёз с гаража в две тысячи десятом. Разберите и заберите кирпич, если он ваш.
— Ну кирпич ладно. А работа.
— Кран стоит тысячу с небольшим. Покажете чек — верну.
Никита постоял, посмотрел на мангал, на дорожку из шести плиток и уехал, ничего не разобрав.
Через двадцать минут во двор вошла Кристина.
— Ты замок поменяла.
— Поменяла.
— А я тут как? Мне ключ нужен.
— Приезжать будешь. Жить — по договорённости со мной.
— По договорённости? — Кристина засмеялась, коротко и зло. — Ты вообще кто такая. Я тут выросла.
— Ты выросла через улицу. Третий участок от угла.
— Мама там лежит! — Кристина махнула рукой за забор, в сторону трассы. — Одиннадцать километров. Я сюда каждое лето, а ты в мае меня квартиранткой назвала. Я слышала.
Инна молчала секунд пять. Это было правдой, и говорить тут было нечего.
— Назвала. Зря.
— Ну вот.
— И всё равно ты сдала мой дом чужим людям и взяла деньги себе. Двенадцать тысяч, на свою карту, четвёртого августа.
— Папа знал!
— Знал. Об этом отдельно.
Кристина показала за баню, где стоял куст в человеческий рост.
— Сирень видишь? Я её в восемнадцатом посадила, в сентябре, когда мамы не стало. У себя не могла, участок уже продавали. Отец твой мне лопату дал и место показал сам.
— Знаю. Он мне звонил тогда.
— И что, выкопать теперь?
— Сирень пусть растёт, — сказала Инна. — Речь про замок, а не про сирень.
Кристина стояла посреди двора. Ей было двадцать три, и было видно, что она сейчас или заплачет, или скажет то, после чего сюда уже не приедет. Она не сделала ни того, ни другого — развернулась и пошла к калитке.
Олег разбирался вечером, когда Тимофей уснул.
— Ты понимаешь, что ты сделала. Она в слезах у Райки сидит.
— Дом подарен мне отцом. Договор дарения восемнадцатого года, до нашего брака. Личное имущество, тридцать шестая статья.
— Да при чём тут статья! Я тут шесть лет!
— Есть ещё тридцать седьмая. Общим дом признают, если докажешь вложения, от которых его стоимость выросла в разы. Неси чеки, посмотрим.
— Я, между прочим, забор красил.
— В позапрошлом году, две секции. Краску купила я, три банки, четыре тысячи двести.
— Ты как бухгалтер, честное слово. С тобой невозможно.
Инна открыла телефон, нашла переписку за девятнадцатый год и прочитала вслух, ровно, как читают адрес доставки:
— «Инн, на дачу денег не дам, это стройка отца твоего, я туда не лезу. Мне бы машину дотянуть». Двадцать восьмое мая девятнадцатого. Я тогда веранду перекрывала.
— Мало ли что я шесть лет назад писал.
— Вот именно. А гостям с того же девятнадцатого рассказываешь, что поставил полдома. Что-то одно из двух — правда.
— Я семью держал! — Олег хлопнул ладонью по столу, тихо, чтобы не разбудить Тимофея, и от этого вышло совсем жалко.
— Тебе газ провести было невозможно два года. А эхолот за сорок две — за один день.
Он встал, походил по кухне и сказал то, ради чего, видимо, и заходил:
— Я к Райке поеду на время. С Кристинкой. Пока ты не остынешь.
— Хорошо.
Раиса позвонила в десять вечера.
— Инночка, я скажу как есть: ты семью рушишь. Из-за чего? Из-за домика на шести сотках, которому цена три копейки.
— Тогда тем более не жалко, Раиса Тарасовна.
— Ты с грудным ребёнком одна там останешься.
— Я там и была одна с грудным ребёнком.
Раиса помолчала.
— Ну смотри. Я ключи-то от калитки не вернула, у меня с прошлого года.
— От калитки — пожалуйста. Замок на двери новый.
Уехали они в понедельник. Олег забрал сумку, зарядку и эхолот — эхолот нёс в двух руках, чтобы не поцарапать коробку. Тимофея увёз к своей матери в Люберцы: оттуда до садика две остановки. Инна забирала сына на выходные.
Пятого сентября она подала заявку на нормальный ввод газа. Мастер приехал, сделал замеры, посчитал. Первый платёж — шестьдесят тысяч, из сентябрьской премии.
Мангал так и стоял. Кирпич никто не приехал разбирать.
Двенадцатого сентября позвонил Олег.
Он не извинялся. Он спросил:
— Инн, слушай, а полис Тимкин где? Мать его в поликлинику ведёт, а в зелёной папке нет.
— В синей, в шкафу.
— И это. Штаны мои рабочие не видела? Я у Райки на раскладушке, Кристинка на кухне спит, тесно как в бане. Мне на смену к шести, я через всю Москву еду.
— Понятно.
— Инн, ну сколько можно уже. Ты подумай.
Инна дослушала до конца, положила трубку и повесила на гвоздь у двери новый ключ — туда, где столько лет висел отцовский.
