Алла Викторовна смотрела в окно, где осенний ветер срывал листья с деревьев и гнал их неизвестно куда. Скучно и грустно, когда нет солнца, а она любила солнечное лето и часто вспоминала, как в детстве с родителями ездила на море.
Теперь она уже постарела, восьмой десяток разменяла, уже и внуки взрослые, а все равно любят ее слушать, особенно когда она рассказывает о той жизни, в которой жила и училась.
…Ее отец — Иван Матвеевич был коммунистом — секретарем партийного комитета. Когда в детстве она слышала слово «партком», в ее сознании это было нечто могущественное и всесильное.
В партком раньше шли все и жаловались на все подряд, даже если муж заводил постороннюю женщину, жены шли не к гадалкам, а в партком. Неизвестно, что там говорили этим мужьям, но они понуро возвращались домой.
Алла Викторовна помнила отчетливо один случай. Их соседи Валя с Геной жили уже десять лет, воспитывали дочку Иринку, с которой они дружили, жили рядом с ними в двухкомнатной квартире. И все бы было ничего, но Геннадий был слабохарактерным, никому и никогда не мог ни в чем отказать, тем более, если его звали друзья после работы расслабиться. Выпить, поговорить за жизнь.
Валя каждый раз ругала его.
— Ты бы дома был таким безотказным и добреньким, выполнял все мои просьбы. Ишь какой ты компанейский, не можешь отказать друзьям-собутыльникам. А где твои друзья, когда на даче надо картошку копать, нет твоих друзей-помощничков, что же они не помогут?
…В тот вечер Алла Викторовна, тогда еще просто Аллочка, делала уроки за кухонным столом. За стенкой было тихо, что уже само по себе настораживало: обычно оттуда доносился звонкий смех Валентины или, наоборот, звонкий скандал. Но тут — тишина. А потом раздался резкий, отрывистый стук в дверь.
Открыл дверь отец — Иван Матвеевич. На пороге стояла Валя. Она не плакала, она задыхалась от гнева и боли. Ее красивое лицо было мокрым от слез, но глаза горели таким холодным огнем, что Аллочка невольно поежилась.
— Иван Матвеевич, — выдохнула Валя, — можно к вам на минутку? Извините, что поздно.
Отец, как всегда серьезный и немного суровый, молча посторонился, пропуская ее в прихожую. Мать Аллы, Надежда Петровна, засуетилась, предлагая чай, но Валя мотнула головой. Она была в одном халате, наспех накинутом поверх ночной рубашки, и казалась какой-то потерянной и одновременно опасной, как натянутая струна.
— Он опять, — сказала она глухо. — Сегодня должен был прийти домой в пять. Мы с Иринкой ждали его с пирогом, она же стихи выучила, хотела ему читать. А он… приперся в девятом часу. Пьяный в стельку. Сказал, что зашел к Сереге на часок, отметить получку.
— Валентина, присаживайся, — мягко начала Надежда Петровна, но Валя резко обернулась к ней:
— Надя, я десять лет это терплю! Десять! Он каждый день обещает, что исправится, а сам… Сначала были «мальчишники» раз в месяц, потом раз в неделю, а теперь вон каждый божий день после работы не домой, а в гараж к собутыльникам. Я ему говорю:
— Гена, у тебя дочь растет! А он мне: «Валя, я устал, я имею право расслабиться».
Алла, затаив дыхание, смотрела на Валины руки, они мелко дрожали. Валя перевела взгляд на отца. И тут в ее голосе послышалась та самая, почти детская надежда, с которой люди когда-то шли в партком.
— Иван Матвеевич, я знаю, что это не по-советски, что я отвлекаю вас от дел, но… может, вы ему скажете по-мужски? А то я уже не знаю, что делать. Иринка плачет, говорит: «Папа нас не любит». А он ведь любит, я знаю, просто… слабый он, безвольный.
она знала привычки своего отца
Отец слушал молча, сдвинув брови. Его лицо оставалось непроницаемым, но Аллочка, знавшая его привычки, видела, как он раздраженно постукивает пальцем по столу. Ей всегда казалось, что в такие моменты отец мысленно примеряет на себя роль не просто соседа, а человека, который решает судьбы людей. Он выдержал длинную, тяжелую паузу и сказал только одно слово:
— Хорошо. Приходи ко мне завтра. В восемь утра.
Валя выдохнула с таким облегчением, будто с нее сняли гирю. Она заметалась, начала благодарить, вытирать слезы, бормотать что-то про пирог и про Иринку. Аллочка смотрела на отца с благоговением. Ну как же, вот оно — могущество парткома! Сказал человеку прийти и тот придет, и все у него в жизни наладится.
Иван Матвеевич захлопнул дверь за Валей и тяжело прошел на кухню, где Надежда Петровна уже поставила чайник. Он молча сел за стол, потер переносицу, жест, который Аллочка знала с детства: отец был зол. Не на Валю, нет, на ситуацию, в которую его втягивали против воли.
— Ну что она? — осторожно спросила мать, разливая чай по кружкам. — Опять Генка натворил чего?
Отец отхлебнул глоток, поморщился, обжегся, и процедил сквозь зубы:
— Руку поднял, говорит. Вернулся под мухой, она ему слово поперек сказала, а он… — Иван Матвеевич сжал кулак, но тут же разжал, словно спохватился.
Надежда Петровна всплеснула руками:
— Она же защищается, Иван! Он ее ударил, она и прибежала к тебе, к секретарю парткома.
— А то я не знаю, что будет завтра! — отец стукнул ладонью по столу. — Я ее заявление в партком приму, созову заседание, вызовем Геннадия, пропесочим на всю катушку. Выговор влепим, лишим премии. А через день она же сама прибежит обратно, вцепится в меня и будет умолять: «Иван Матвеевич, верните деньги, нам на Иринкины сапоги не хватает, Гена исправится, он обещал!» И что мне тогда делать? Заявление-то у меня, премия-то уже срезана, я обратно ее не верну, бухгалтерия не позволит.
Алла, сидевшая в углу с учебником слушала, затаив дыхание. Она видела, как покраснели мамины щеки, мама всегда заступалась за Валю.
— Ну так повлияй на него, — почти взмолилась Надежда Петровна. — Ты же умеешь. Как мужчина с мужчиной поговори, может, он одумается.
Иван Матвеевич усмехнулся, но без насмешки, скорее устало:
— Надя, ты думаешь, мне не жалко Вальку? Девка она красивая, хозяйственная, Иринка — золотой ребенок. А Генка… он, в общем-то, мужик неплохой. Трезвый душу готов вывернуть, любому помочь, Иринку на руках носит, с ней и уроки делает, и в кино водит. Я его на работе вижу, между прочим, там он человек ответственный. Начальство им довольно, вон, на котельную начальником прочат, а там зарплата совсем другая, почти как у инженеров.
Он замолчал, помешивая ложечкой чай, и добавил тише:
— Проблема не в Генке. Проблема в том, что к нему дружки эти прилипли. Серега с Петькой, они же его и подбивают: «Ген, ты что, тряпка? Жена пилит, ты ее поставь на место. Кулаком по столу и все дела, она и притихнет». Они ему в уши льют, что начальник должен дома командовать, что баба, она баба и есть. А Генка, слабак, слушается. Потому что безотказный. Ему легче согласиться с друзьями, чем признать, что он их боится.
Надежда Петровна вздохнула, покачала головой.
— Так что же делать? Неужели ты не поможешь?
Иван Матвеевич поднялся, подошел к окну, глянул на темнеющий двор, где под фонарем кружился первый снег. Отец повернулся к жене, и в его глазах Аллочка увидела ту самую стальную твердость, от которой мурашки бежали по спине даже у нее:
— Ты думаешь, я не умею мужиков в чувство приводить? Умею. Только Валька должна понять: если она хочет сохранить семью, она должна прийти не с заявлением, а с мужем. А если она придет одна с криками, значит, хочет не мужа исправить, а отомстить ему. И тогда я уже не помощник.
На следующее утро Аллочка смотрела в окно, затаив дыхание. Валя вышла из подъезда одна, она шла, опустив голову. Иван Матвеевич уже стоял во дворе возле машины в строгом костюме и ждал. Он глянул на Валины пустые руки и покачал головой.
Алла видела, как он что-то сказал Вале, коротко, резко, та застыла. Он развернулся и уселся в машину. А Валя осталась стоять в сугробе, растерянная, потерянная. Она не знала, что Геннадий в это утро не пошел на работу. Он сидел у Сереги на кухне и жаловался на жизнь, пока друзья наливали ему третью рюмку «для храбрости».
— Она сама должна решить, — сказал он жене вечером, когда Аллочка уже легла спать, но еще не спала и слышала сквозь дремоту. — Либо она поймет, что Генку надо спасать от его же дружков, а не от него самого. Либо… — он замолчал, — либо она выберет гордость. И тогда им уже никто не поможет.
Алла закрыла глаза и попыталась представить, как завтра утром Валя снова придет к ним. Только теперь она уже не знала, одна или с Геной. И почему-то ей казалось, что от этого зависело нечто гораздо большее, чем просто соседский скандал.
Прошло несколько дней, Валентина снова пришла к соседям. Аллочка, как и в прошлый раз, затаилась в своей комнате, приоткрыв дверь, с кухни доносился тихий, но взволнованный голос Валентины. Отец ещё не вернулся с работы, и соседка пришла к матери, видимо, решила, что женщина женщину поймёт лучше. Но по тому, как Валя мяла в руках платок и как дрожал её голос, Алла поняла: произошло что-то по-настоящему страшное. И это страшное было гораздо серьёзнее того, что Генка ударил её в пьяном угаре.
— Надежда, ну ты же понимаешь, — говорила Валентина, не глядя на мать Аллы. — Я тогда, в тот вечер, как прибежала к вам, вся кипела. Обида ведь, как огонь, жжёт изнутри. Я кричала, я заявление написала, я думала: вот сейчас Иван Матвеевич придёт, скажет своё веское слово, и Генка наконец-то одумается. А он, Иван Матвеевич, прав оказался. Он же меня предупреждал, помнишь? Он сказал: «Если одна придёшь, не помогу». А я не послушалась.
Мать Аллы, Надежда Петровна, налила Валентине чай, села напротив.
— А что же Генка? — спросила она осторожно.
— Генка, — Валентина горько усмехнулась, — Генка на другой день домой приполз, трезвый, как стекло. И такой… такой виноватый, что у меня сердце разрывалось. Он встал передо мной на колени. Прямо на кухне, при Иринке. Говорит: «Валя, прости, дружки меня научили, больше не повторится». Я рыдала, он рыдал, мы обнялись, всю ночь проговорили. Я уж и думать забыла про своё заявление, думала, раз помирились, так оно и останется где-то там, в столе у секретаря, пылиться.
Она замолчала и Алла увидела, как по её щеке всё-таки скатилась слеза.
он полгода ждал это повышение
— А вчера… — продолжила Валентина глухо, — вчера на работу пришёл Генка, а там уж всё решено. Партком собрался, протокол подписали. Выговор строгий в личное дело, премию за месяц сняли, и самое главное — место начальника котельной отдали другому, Васильеву из соседнего цеха. Генку обошли. А ведь он почти полгода ждал этого повышения, экзамены сдавал, курсы проходил.
Надежда Петровна ахнула, прижала руки к груди:
— Да как же так-то? Ты же помирилась, ты же сама хотела назад забрать заявление!
— Поздно, — Валентина опустила голову. — Оно уже ушло, уже решили. Надь, ведь я побежала к секретарю, говорила, что мы помирились, что я прошу не рассматривать. А он мне: «Валентина Ивановна, дело уже зарегистрировано, заседание прошло, протокол подписан. Мы не можем задним числом отменить решение. Вы же сами писали, сами подписывали.
— А Генка? — спросила мать.
— Генка… — Валя заплакала, — Генка домой пришёл и молчал. Весь вечер молчал. А потом посмотрел на меня так… так, будто я предала его. Он сказал:
— Валя, ты ведь знала, что я надеялся на эту должность. Ты ведь знала, что я хотел, чтобы у нас больше денег было, чтобы Иринка ни в чём не нуждалась. Зачем ты пошла к Ивану Матвеевичу?
И Алла, слушая это, вдруг поняла нечто, чего не могла понять раньше. Оказывается, партком — это не просто могущество и всесилие. Это ещё и ответственность, которую нельзя отменить даже слезами.
— А что я теперь сделаю? — шептала Валентина. – Надь, ты скажи мужу-то. Пусть он поговорит с кем-нибудь в райкоме, может, можно как-то… Пересмотреть, отменить? Может Генку опять рассмотрят?
Мать покачала головой:
— Валя, милая, Иван Матвеевич тебя предупреждал. Он же не просто так тебе говорил. Если решение вынесено, его не отменить. Это уже документ, он идёт в личное дело, хранится годы. И даже если через год Генку опять предложат, там же будет запись: «Строгий выговор за антиобщественное поведение в быту». Понимаешь? Это пятно, его потом ничем не отмоешь.
Валентина закрыла лицо руками и зарыдала тихо, надрывно, как плачут люди, которые понимают, что всё исправили, но уже поздно.
— Я сама, — проговорила она сквозь слёзы, — сама всё испортила. Сгоряча, по обиде. А ведь Генка не плохой, я же знаю. Он просто слабый, ему поддержка нужна, а я… я побежала в партком, как за палочкой-выручалочкой. И вот она, палочка, обернулась… розгой.
Аллочка закрыла дверь и медленно опустилась на кровать. Она смотрела в потолок и пыталась понять, как можно жить в таком мире, где одно слово, написанное в пылу обиды, может перечеркнуть судьбу человека. И где даже слёзы и раскаяние не могут вернуть всё обратно.
В тот вечер, когда отец вернулся с работы, Надежда Петровна рассказала ему о визите Валентины. Иван Матвеевич долго молчал, снял пиджак, повесил на спинку стула, потом сказал только одну фразу, которую Алла запомнила на всю жизнь:
— Каждый должен научиться отвечать за свои слова. И за чужие тоже, если уж пишешь заявление на человека. Жалко Генку. Мужик он работящий, добрый. Но теперь… пусть сам решает, как дальше жить. С премией они справятся, я слышал, он в выходные на шабашку пошёл, сантехнику по домам чинит. Лишь бы не запил с горя.
Алла ещё долго лежала в темноте, прислушиваясь к звукам за стенкой. Там, у Валентины, было тихо. Слишком тихо. Вот так было раньше.
