Сын сдал мамину квартиру и даже не спрятал документы. Зря
Когда сын привёз меня в деревню, я ещё думала — ненадолго. Ну, может, до первого снега побуду, подышу, подлечу колени, а там вернусь. Платон помог занести вещи, поставил сумки у порога и сразу засобирался обратно.
– Мам, тебе тут хорошо будет, – сказал он, наклоняя голову набок, как делал, когда врал. – Воздух, тишина, огород опять же.
Я кивнула. Огород, конечно, да. Сорняки по колено, забор осел на один бок, в доме пахло мышами и старыми газетами. Но я не стала ничего говорить, потому что рядом стояла Виктория, невестка моя, и смотрела на часы. Она всегда смотрела на часы, когда мы приезжали сюда, будто боялась остаться лишнюю минуту.
– Давно пора, Елена Петровна, – сказала Виктория, дёрнув уголком рта. – Вам свежий воздух нужен.
Платок я забыла на вешалке в прихожей городской квартиры. Спохватилась, когда их машина уже выехала за деревню. Ну и ладно, подумала. Вернусь, заберу.
Первые недели я обживалась. Протопила печку, отдраила полы, выполола грядки, руки гудели к вечеру, колени ныли, но зато голова была занята делом, а не мыслями. Деревня была тихая, дальняя, автобус до города ходил через день, а зимой, говорили, дорогу заметает и не ходит вовсе. Магазин один, на другом конце, пешком туда и обратно — целая прогулка, если колени не подводят. Соседка через забор, Клавдия Ильинична, старуха из тех, что кажутся вечными, сушила бельё на верёвке и поглядывала на меня с интересом.
Я звонила Платону каждое воскресенье. Он отвечал бодро, торопливо: всё хорошо, мам, работаю, Вика передаёт привет. Потом стал отвечать реже. Потом стал сбрасывать и перезванивать позже: через день, через три. Я набирала и слушала длинные гудки, а потом механический голос: «Абонент не отвечает». Ну, занят, думала я. Молодой, работает, семья.
В октябре похолодало резко, я попросила:
– Привези мне зимние вещи. Пуховик, валенки, платок мой шерстяной с вешалки.
Платон помолчал. Я слышала, как он дышит в трубку: знакомо, тяжело, как всегда, когда не хочет говорить правду.
– Ладно, мам, привезу на выходных.
Не привёз. И на следующие не привёз. Я мёрзла в старом пальто, которое нашла на чердаке, подвязывала его бельевой верёвкой, потому что пуговицы не застёгивались. Позвонила сама, спросила прямо: где вещи?
– Мам, ну ты пойми, – забормотал он, – я на работе, дорога дальняя… Вика сказала, что часть твоих вещей разобрали. Ну, которые старые. Чтоб место не занимали.
Разобрали. Мои вещи, мои юбки, кофты, которые я носила, стирала, зашивала, разобрали. Я положила трубку и долго сидела на табуретке у печки, постукивая ногтем по краю стола. Привычка эта у меня давняя: когда волнуюсь, стучу, как дятел, сама того не замечаю. Платок — тоже разобрали?
Я позвонила снова через три дня. На этот раз сказала жёстче, чем обычно:
– Платон, мне нужны мои вещи. Не через неделю, не через месяц. Сейчас.
Он приехал с пакетом. Половина вещей чужие: шарф не мой, перчатки не того размера. Валенки нашлись, пуховик тоже, но пах чужим: сладкие духи, приторные, въевшиеся в подкладку. Кто-то его надевал. Платка не было.
– Не нашёл, мам, – сказал Платон, не глядя мне в лицо. – Может, выбросили случайно.
Я надела пуховик, застегнула до подбородка. Постирала потом дважды, запах так до конца и не ушёл. Ходила в нём и каждый раз чувствовала чужую женщину, которая влезла в мою одежду, как в мою жизнь.
Вечером пришла Клавдия Ильинична, за солью, как обычно. Она всегда приходила за солью, хотя соли у неё было, я думаю, больше, чем у меня. Уходя, обронила через плечо:
– Мою тоже так. Сплавили в деревню, а квартиру — ту-ту. Дети, что с них возьмёшь.
Я закрыла за ней дверь и подумала: вот ещё, глупости какие. Мнительная стала, нервы шалят. Платон — не такой. Потом легла, но не спала: лежала с открытыми глазами, слушала, как потрескивает печка, и думала, что «не такой» — это ведь я придумала. А какой он на самом деле — я, может, давно уже не знаю.
Позвонила Вера, соседка по лестничной площадке, в феврале, когда деревня затихла под снегом, а я привыкла к тому, что на мои звонки Платон отвечает через раз. Вера говорила тихо, понижая голос на каждом важном слове, но от этого было только страшнее:
– Лена, ты знаешь, что у тебя в квартире люди живут?
Я села, потом встала, потом снова села, потому что колени подогнулись сами.
– Какие люди?
– Молодые, двое. Музыку до ночи, в подъезде бычки бросают. Перила на площадке расшатали — я теперь за стену держусь, когда поднимаюсь. К Платону подходила, он сказал: знакомые, мол, временно.
Знакомые. Временно. Я постукивала ногтем по телефону, быстро, часто, пока палец не заныл.
Позвонила Платону. Он ответил не сразу, голос виноватый, тихий:
– Мам, ну да, мы пустили людей пожить. Вика сказала, деньги нужны — у нас ремонт, ты же знаешь.
– Какой ремонт? В моей квартире?
– Нет, у нас. Ты же пока в деревне, квартира пустует — жалко, что простаивает.
Жалко. Моя квартира, в которой я жила с тех пор, как получила ордер ещё от фабрики (обои переклеивала трижды, шкаф стоял на вмятинах в линолеуме, потому что двигали его один раз, при заселении), простаивает. А я, значит, не простаиваю: дрова коли, воду таскай, печку топи.
Я не стала кричать. Сказала коротко:
– Моя квартира — мои правила. Убери людей.
Он молчал. На заднем плане Виктория что-то говорила, резко, отрывисто, как обычно, когда командовала. Платон вздохнул:
– Мам, ну потерпи немного. Они заплатили вперёд.
Потерпи. Я положила трубку и села к окну. Снег падал мелко, забор побелел, и мне стало не по себе: вроде сижу дома, а чувство, что меня задвинули за этот забор, чтобы не мешала. Только терпеть это я не собиралась.
