Свекровь при соседях сорвала с меня парик и крикнула: «Пугало!» Через 16 дней она притихла
— Ты бы хоть губы подкрасила, Алла, а то как живой мертвец среди людей сидишь, — Тамара Семёновна с глухим стуком опустила на дощатый стол пластиковый стаканчик. Внутри плескался дешевый яблочный сок из коробки за семьдесят рублей. — Максимка из-за тебя стесняется, перед соседями неудобно.
Я переложила пластиковую вилку из правой руки в левую. Край пирога с капустой на моей тарелке уже обветрился и потемнел. Во дворе нашей пятиэтажки праздновали день дома. Соседи притащили старые складные столы, кто-то выставил колонку, откуда хрипел старый эстрадный шлягер.
— Спасибо, Тамара Семёновна, я не хочу краситься, — я постаралась сказать это ровно, но голос прозвучал тише, чем хотелось. — И сок не буду, он слишком сладкий.
— Ну вот, опять брезгуешь, — свекровь вздохнула так шумно, что сидящая напротив нас баба Шура на секунду перестала жевать огурец. — Я этот сок сама из Магнита несла, три коробки по акции выгадал. Максимка вон пьет, и ничего. А у тебя всё свои причуды. Привыкла на казенных харчах в своих экспедициях сидеть.
Мой муж Максим сидел чуть поодаль, возле мужчин, которые спорили о ремонте гаражей. Он даже не повернулся на голос матери. Он вообще в последние три месяца научился смотреть сквозь меня, словно я была стеклянной витриной.
Я запустила руку в карман полотняного жакета. Пальцы нащупали маленькое карманное зеркальце. Крышка у него была из дешевой красной пластмассы, сбоку шла глубокая темная трещина. Я аккуратно приоткрыла его под столом, глядя только на край своего каштанового парика возле правого уха. Сетка немного колола кожу. Летнее солнце пекло макушку сквозь искусственные волосы, и мне казалось, что под ними все горит. Парик стоил сорок пять тысяч рублей. Мне пришлось отдать за него почти всю последнюю премию, которую институт выплатил перед моим уходом на длинный больничный. Тамара Семёновна тогда три дня ходила по квартире и проверяла чеки из аптек, качая головной.
Соседка Лариса, сидевшая справа от меня, незаметно потянула меня за край жакета. Она протянула мне бумажную салфетку.
— Возьми, Алла, у тебя лоб вспотел, — тихо сказала Лариса, не глядя на свекровь. — Душно сегодня. Дождь, наверное, будет к вечеру. Ты пирог-то съешь, вкусный. Тетя Тома старалась.
— Не надо, — я покачала головой и промокнула лоб салфеткой. — От капусты изжога.
— Изжога у неё, — Тамара Семёновна поправила на плечах цветастый платок. — Конечно, если одни таблетки горстями глотать, и не то будет. Я Максиму сразу говорила — надо на травах настаивать, у меня у кумы в деревне чистотел такой, любые хвори снимает. А вы всё клиники ищете, профессоров этих из области. Триста сорок тысяч, Лариса, веришь ли? Столько денег в унитаз спустить за полгода. Нам бы Максиму машину обновить, Гранта совсем сыпется, пороги сгнили.
Я закрыла зеркальце. Щелчок пластиковой крышки прозвучал резко.
— Это мои деньги, Тамара Семёновна, — сказала я, глядя на её крупные, покрытые пигментными пятнами руки, лежащие на скатерти. — Я их заработала. И лечила я не простуду.
— Твои, твои, — свекровь снисходительно улыбнулась и потянулась за куском колбасы. — Кто ж спорит. Только семья — это когда всё вместе. А ты у нас как гость в доме. Придешь из лаборатории своей, закроешься в комнате и молчишь. Максим вокруг тебя на цыпочках ходит. Мужчине забота нужна, горячий обед, а не твои баночки с рыбами на подоконнике.
Лариса рядом со мной заерзала на стуле, переставляя тарелку с оливье, но промолчала. Вокруг шумели соседи, звенели граненые стаканы, кто-то громко смеялся у мангала. Праздник шел своим чередом, и никому во дворе не было дела до того, как медленно и аккуратно свекровь срезала с меня остатки кожи своими короткими репликами. Я сидела, вжав голову в плечи, и чувствовала, как парик давит на виски все сильнее.
Цена тишины
В нашей двухкомнатной квартире, которая досталась мне от мамы, пахло старым трансмиссионным маслом и валерьянкой. Максим принес из гаража какую-то деталь и положил прямо на газету в коридоре. Я шла мимо, задела краем шлепанца, и черная масляная капля потянулась по светлому линолеуму.
Я не стала ругаться. У меня просто не было сил. Я достала из-под раковины тряпку, встала на колени и начала тереть пол. Спина отозвалась тупой, привычной болью.
— Оставь, я сам уберу, — Максим вышел из кухни с кружкой чая. Он наступил на край газеты, даже не заметив, что я ползаю у его ног.
— Ты уже три дня обещаешь этот узел в гараж унести, — я подняла голову. Муж выглядел уставшим, под глазами залегли серые тени. Ему было тридцать восемь, но сейчас он казался старше. — Тут дышать нечем, Максим. У меня от этого запаха голова раскалывается.
— А у меня от твоих претензий раскалывается, — он поставил кружку на тумбочку у зеркала, рядом с моей коробочкой лекарств. — Мама права, ты стала невыносимой. Слово тебе не скажи. Я работаю на двух ставках в автосервисе, чтобы хоть как-то концы с концами свести, пока ты на больничном сидишь со своей ихтиологией.
Я поднялась с пола, держа грязную тряпку в руках.
— Я получаю выплаты по больничному листу, Максим. И коммунальные платежи полностью закрываю сама. Пять тысяч четыреста рублей за прошлый месяц. Из твоих денег мы купили только продукты.
— Да разве в этом дело? — в коридор зашла Тамара Семёновна. Она, как обычно, открыла дверь своим ключом, не звоня. В руках у неё был пакет из Пятёрочки с какими-то банками. — Разве Максимка про деньги говорит? Ты о будущем подумай, Алла. Деньги в воздух уходят на этих профессоров платны, а жилье содержать надо. Если с тобой что случится, Максиму одному этот воз тащить. Мы же не вечные. Надо реально на вещи смотреть.
Она прошла в кухню, шурша пакетом. Я пошла за ней, бросив тряпку в ведро.
— Что значит — если что случится? — спросила я, останавливаясь у дверного проема. — Врач сказал, что показатели в норме. Мне просто нужно время, чтобы восстановиться.
Свекровь повернулась ко мне. Её лицо вдруг потеряло привычное победное выражение, глаза стали маленькими и какими-то испуганными.
— Я сама деда твоего, покойного Николая Ивановича, двенадцать лет тянула после инсульта, — тихо, без прежнего напора сказала она, выставляя на стол банку с солеными огурцами. — Знаю, как это — когда копейки в доме нет, а аптека за углом всю пенсию сжирает. Боюсь я, Алла. Просто боюсь без гроша остаться под старость лет. Максим у меня один. Если он сломается на этих твоих больницах, кто нам поможет? Соседи? Институт твой научный?
Я посмотрела на её согнутую спину, на старую трикотажную кофту. Внутри что-то дрогнуло. Мне стало жалко её. Жалко Максима, который разрывался между матерью и мной.
И именно поэтому, когда через два дня Максим пришел хмурый и сказал, что на Гранте окончательно заклинило коробку передач, а ремонт стоит тридцать пять тысяч, я совершила ошибку. Я сама пошла к комоду, достала из шкатулки маленькую бархатную коробочку. Там лежали тяжелые золотые серьги с корундами — единственное, что осталось от мамы.
— Возьми, — сказала я, протягивая их свекрови, которая сидела у нас на кухне. — Сдайте в ломбард. Пусть Максим сделает машину. Мне сейчас все равно носить их некуда.
Тамара Семёновна взяла коробочку быстро, даже не открывая.
— Вот и правильно, Аллочка, — ласково улыбнулась она, и её пальцы мгновенно спрятали золото в карман фартука. — Для семьи же делаем. Машина — она кормит. А побрякушки подождут. Главное — покой в доме.
Я промолчала. Мне казалось, что если я отдам эту вещь, они успокоятся. Перестанут считать мои чеки, перестанут смотреть на меня как на обузу. Я просто хотела, чтобы в квартире стало тихо. Чтобы Максим снова обнял меня перед сном, как раньше, до того, как у меня выпали первые волосы после терапии. Но тишина получилась гнилой, с привкусом машинного масла и чужого страха.
Слово у почтовых ящиков
Тяжелая железная дверь подъезда хлопнула позади меня. Я несла в руках картонную коробку с методическими пособиями — коллеги передали из института через курьера, чтобы я могла работать из дома, разбирать отчеты по летнему учету молоди плотвы. Коробка была небольшой, но держать её приходилось обеими руками, прижимая к животу.
Возле почтовых ящиков стояла Лариса. Она держала в руках пачку квитанций за капитальный ремонт и внимательно вчитывалась в цифры. Услышав мои шаги, она вздрогнула и быстро спрятала бумаги в сумку.
— Алла, привет, — Лариса сделала шаг навстречу, оглядываясь на лестничный пролет. — Давай помогу, тебе же нельзя тяжелое таскать.
— Тут не больше двух килограммов, Ларис, просто неудобно, — я улыбнулась, ставя коробку на деревянную лавку у лифта. — Как съезд ТСЖ прошел? Вы забор-то решили ставить вокруг площадки?
Лариса не ответила. Она подошла ближе, её лицо было бледным, а губы как-то странно сжаты. Она поправила ремешок сумки, потом вдруг взяла меня за локоть.
— Алла, я сказать тебе должна. Не могу больше молчать, всю ночь не спала, думала. Неправильно это.
Я замерла. В подъезде пахло мокрой штукатуркой и кошачьим кормом. Из подвала тянуло сыростью.
— Что случилось, Ларис? С Максимом что-то?
— С Максимом твоим всё в порядке, — горько выговорила соседка, понижая голос до шепота. — Вчера вечером твоя Тамара Семёновна у нас на лавке сидела. С бабой Шурой и председателем нашим, Михаилом Петровичем. Я из окна первого этажа всё слышала, у меня же форточка открыта была.
Я посмотрела на пыльное стекло подъездного окна. На нем сидела сонная муха, лениво перебирая лапками.
— И что она говорила?
— Она Михаила Петровича расспрашивала, как документы оформить, если человек… ну, в общем, если у человека с головой плохо после этих лекарств. Говорила, что ты заговариваться стала, рыб каких-то невидимых дома считаешь, посуду бьешь. Что Максим из-за тебя извелся весь, святой человек, терпит сумасшедшую.
Мне показалось, что воздух в подъезде стал густым, как клей. Я попыталась вдохнуть, но в горле пересохло.
— Зачем ей это? — спросила я, и мой голос прозвучал как чужой, плоский и сухой.
— Так она прямо и сказала, — Лариса прижала руку к груди, её глаза блестели от возмущения. — Мол, надо Аллочку в специальный санаторий оформить, закрытого типа, пока она квартиру не спалила. А квартиру Максим сдавать будет, чтобы долги за её лечение покрыть. И долю её, если получится, на Максима переписать, как на опекуна. Михаил Петрович ей еще поддакивал, говорит, у него знакомый юрист в МФЦ есть, подскажет, с чего начать.
Я стояла и смотрела на коробку со своими отчетами. Там, внутри, были аккуратные таблицы, графики, плоды пяти лет наблюдений за экосистемой озера. Моя жизнь, понятная и точная. А здесь, в моем собственном подъезде, люди, которых я знала двадцать лет, обсуждали, как аккуратно вычеркнуть меня из списка живых.
— Спасибо, Ларис, — я взяла коробку. Руки не дрожали. Напротив, внутри появилась какая-то странная, ледяная ясность. — Я пойду.
— Алла, ты только не говори ей, что это я рассказала, — испуганно прошептала Лариса мне в спину. — Мне тут жить еще. Она же загрызет.
— Не скажу, — ответила я, не поворачиваясь.
Я поднималась на третий этаж медленно, считая ступени. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. На нашей площадке было тихо. Я открыла дверь ключом, зашла в прихожую. Из кухни доносился веселый смех Максима и звонкий голос Тамары Семёновны — они обсуждали, какую рассаду нужно купить для её дачного участка. На столе стоял свежий пирог. Мои серьги уже, наверное, лежали в витрине ломбарда за углом, а свекровь выбирала семена томатов на мои деньги. Я прошла в спальню, поставила коробку на стул и села на кровать, не снимая туфель.
Праздник сорванных масок
Вечер второго дня дворового фестиваля выдался прохладным. Соседи снова накрыли столы, доедали вчерашний шашлык, мужчины допивали пиво из полуторалитровых бутылок. Максим сидел рядом с председателем ТСЖ Михаилом Петровичем, они о чем-то тихо шептались, изредка поглядывая в мою сторону.
Я сидела с краю, в своем каштановом парике, застегнутая на все пуговицы. В кармане лежало треснувшее красное зеркальце. Тамара Семёновна разливала по стаканам морс, шумно комментируя каждую новость.
— А наша-то, посмотрите, — свекровь вдруг резко повернулась ко мне, привлекая внимание всего стола. Баба Шура замерла с вилкой, Лариса опустила глаза. — Сидит как на поминках. Люди празднуют, радоваться надо, а у неё опять лицо перекошено. Аллочка, ну что ты как неродная? Выпей вот морса, я сама варила. Или тебе опять наши продукты не подходят?
— Не подходят, Тамара Семёновна, — громко и отчетливо сказала я. Музыка из колонки как раз стихла — парень у мангала менял трек, и мои слова разнеслись по всему двору. — Особенно те, что куплены на деньги от маминых сережек. Как коробка передач у Максима, хорошо работает? Не заклинивает больше?
Максим резко дернулся и поставил стакан на стол так, что морс выплеснулся на клеенку.
— Алла, ты что несешь? — буркнул он, краснея. — При людях-то зачем цирк устраивать?
— Какой цирк, Максимка? — Тамара Семёновна встала из-за стола. Её лицо пошло красными пятнами, доброжелательная маска контролера сползла, обнажив хищную уверенность показушного хозяина жизни. — Она же невменяемая! Вы посмотрите на неё! Сидит тут, глазами своими стеклянными лупает, на мать твою наговаривает! Мы для неё всё — и уход, и заботу, а она таблеток своих наглотается и бредит! Она же невменяемая, люди добрые! Сидит в своих волосах фальшивых, думает, никто не видит её плеши!
Свекровь сделала быстрый шаг ко мне. Я не успела даже руку поднять. Её крупные пальцы намертво вцепились в край моего парика и с силой рванули его вверх.
— Пугало! — пронзительно крикнула Тамара Семёновна, поднимая искусственные каштановые локоны над головой, словно трофей. — Посмотрите на неё! Лысая как колено! Из ума выжила, а еще строит из себя!
Во дворе наступила мертвая, страшная тишина. Слышно было только, как у мангала трещат угли. Баба Шура прикрыла рот ладонью. Несколько женщин из второго подъезда резко отвернулись. Лариса сжала кулаки, её губы дрожали, но она не двинулась с места. Свекровь тяжело дышала, её глаза торжествующе обводили притихших соседей. Она ждала, что я сейчас закричу, закрою голову руками, убегу в подъезд, подтверждая её слова о моей слабости.
А я не шевельнулась. Прохладный вечерний воздух приятно коснулся моей бледной, едва покрытой коротким пушком головы. Мне вдруг стало так легко, словно с меня сняли тяжелый железный обруч, который давил на виски последние полгода. Стыд исчез. Прятать больше было нечего.
Я спокойно залезла в карман жакета, достала маленькое красное зеркальце с трещиной. Открыла его, посмотрела на свое отражение. На меня смотрела женщина с тонкими чертами лица и упрямым взглядом. Живая. Выжившая.
Я закрыла зеркальце с сухим щелчком и положила его на стол прямо перед свекровью. Парик в её руке вдруг обмяк и стал похож на дохлую кошку.
— Нет, — сказала я тихо, но Михаил Петрович на другом конце стола отчетливо услышал.
— Что — нет? — растерянно переспросила Тамара Семёновна. Её рука с париком медленно опустилась. Торжество в её глазах сменилось глухим непониманием. Соседи молчали, никто не зааплодировал её «разоблачению».
Я повернулась к мужу. Он сидел, втянув голову в плечи, глядя на пролитый морс.
— Забирай мать, Максим, — сказала я ровно. — И уходи из моей квартиры. Прямо сейчас. Ключи оставишь на тумбочке в коридоре. Завтра утром я подаю заявление на развод. Вещи твои я сложу в пакеты и выставлю в общий коридор. Если до вечера не заберешь — вынесу к контейнерам.
— Алла, ну ты чего, мы же… мама просто погорячилась, — забормотал Максим, пытаясь поймать мой взгляд. — Люди же смотрят…
— Пусть смотрят, — я поднялась со стула. Голова горела, в ушах появился странный, плотный шум, но я стояла прямо. — Михаил Петрович, а вашему знакомому юристу из МФЦ передайте, что сделки с чужим имуществом без согласия собственника — это статья уголовного кодекса. Квартира принадлежит мне. И жить здесь будут только рыбы. Мои баночки на подоконнике.
Я повернулась и пошла к подъезду. Сзади не донеслось ни звука. Ни оскорблений, ни криков. Тамара Семёновна так и осталась стоять у стола, комкая в руке сорок пять тысяч рублей моих потраченных сбережений в виде синтетических волос. На крыльце меня догнала Лариса, она молча сунула мне в руку пачку бумажных салфеток, но я лишь покачала головной. Внутри меня всё замерло, как вода в зимнем озере под толстым слоем льда.
Шестнадцатый день без парика
В прихожей пахло чистотой и лавандовым освежителем. Запаха трансмиссионного масла больше не было — я трижды перемыла линолеум с хлоркой. В углу у зеркала стояла пустая тумбочка, где раньше лежал хлам Максима.
В дверь негромко постучали. Это была не свекровь — у той я отобрала ключи в тот же вечер, а замок на следующий день поменял мастер, взяв с меня три тысячи двести рублей.
Я открыла. На пороге стоял наш участковый, капитан Леонов. Он держал в руках серую папку.
— Алла Николаевна, здравствуйте, — капитан снял фуражку и вытер лоб. — Я по вашему заявлению. По статье пять точка шестьдесят один Кодекса об административных правонарушениях — оскорбление, совершенное публично. И по поводу умышленного уничтожения имущества — парик ваш мы по чеку провели, сорок Evaluation… то есть, сорок Verification тысяч, ущерб значительный для вашего оклада.
— Проходите, капитан, — я отступила в сторону. — Присесть хотите?
— Нет, я на минуту, — Леонов вздохнул. — В общем, ознакомил я сегодня гражданку Морозову Тамару Семёновну с материалами проверки. Опросил свидетелей — Ларису из сорок второй, бабу Шуру. Все подтвердили факт. Знаете, она как повестку увидела, сразу как-то обмякла. Орать не стала. Сказала только: «Не думала я, что она всерьез по ментам пойдет». Притихла, в общем. Максим ваш тоже там был, просил передать, что серьги они из ломбарда выкупили, он их в почтовый ящик вам кинет сегодня.
— Пусть кидает, — сказала я.
— Ну, я пойду. Ждите уведомления из суда, штраф ей выпишут приличный, да и за парик придется выплатить.
Капитан ушел. Я закрыла дверь на два оборота нового замка. Шестнадцать дней прошло с того вечера во дворе. Ровно шестнадцать дней понадобилось закону и трем бумажкам из полиции, чтобы показушный хозяин жизни сменил интонацию на испуганное молчание.
У меня сильно шумело в ушах — тонометр утром показал сто шестьдесят на сто. После ухода участкового я три дня лежала, не вставая, тело словно отдавало долги за те полгода, что я терпела и молчала. Но сейчас мне было безразлично это давление.
Я прошла в спальню. На подоконнике, между тремя банками с фиксированными фиксаторами образцов озерной фауны, лежало карманное зеркальце с треснувшей красной крышкой. Я не стала в него смотреться. Я просто взяла его и выбросила в мусорное ведро под раковиной.
