Ручка на цепочке не писала. Марина давила её в графу «Посетитель», водила по одному месту, пока не проступило что-то похожее на фамилию, а пакет с пижамами и минералкой держала между колен.
— Третий этаж, палата триста двенадцать, лифт направо, — сказала девушка за стойкой и зачем-то добавила: — У Тамары Петровны сегодня хороший день.
Хороший день стоил четыреста тысяч. Об этом Марине сообщили в воскресенье. За столом. Между котлетами и чаем.
Сказал Артём — легко, между делом, будто про шины на лето.
— Мам, всё, решили. В среду ложишься, я уже перевёл.
Тамара Петровна кивнула так, словно это она сама и придумала. А Марина держала чашку и смотрела на мужа, у которого в понедельник сдача проекта и который третий день не отлипал от ноутбука.
— Тём. Что перевёл?
— Ну за клинику. Маме операция нужна, я же говорил.
— Из каких денег?
Он налил себе чаю. Долго размешивал сахар, который никогда не кладёт.
— Из тех. Которые на счету. Они же всё равно лежат.
Они действительно лежали. Один миллион двести пятьдесят тысяч, накопительный счёт, оформленный на Артёма, потому что он в этом банке зарплатный и ставка выше на полтора процента.
Из этих денег миллион двести — её однушка на Автозаводе. Куплена за семь лет до знакомства с Артёмом, на свои, с двумя подработками и вечерней бухгалтерией у трёх ИП. Марина жила там с двадцати шести. Сама затаскивала стиральную машину на четвёртый без лифта, сама клала плитку в санузле, потому что мастер назвал сумму, после которой дешевле было научиться.
Продали в феврале. Четыре миллиона семьсот пятьдесят. Три с половиной ушли первым взносом за трёшку на Бурнаковской — сдача в ноябре, отделка от застройщика, ипотека под шесть процентов, потому что Артём программист и попал в программу. Тридцать семь тысяч в месяц. Плюс тридцать четыре за съёмную двушку на Бекетова. Остальное положили. На кухню, на комнату сыну.
— Тём, это деньги на кухню и на комнату Гоше.
— Мариночка, — Тамара Петровна отставила блюдце. — Ну какая кухня, когда человек ходить не может.
Палата триста двенадцать. Дверь приоткрыта, оттуда телевизор, ведущая говорит с придыханием про чью-то свадьбу.
Тамара Петровна лежала у стены в новом халате, с телефоном в руках. Вторая койка пустая, застелена. Кулер в углу, санузел свой, за дверью с картинкой. Пахло не больницей, а освежителем с ванилью.
— Ой, Марин. А я думала, Тёма приедет.
— Тёма работает. Я привезла пижамы.
— Спасибо, деточка. В шкафчик положи. Я себе, правда, уже купила, тут внизу магазинчик, ты представь, всё есть.
В шкафчике висел халат с бирками. Бирки Тамара Петровна никогда не срезала, чтобы вещь была как новая.
На тумбочке — бутылка воды, очки, две конфеты и сложенный вдвое лист. Марина взяла его, чтобы подложить под пакет, и прочитала.
Направление. Эндопротезирование коленного сустава, высокотехнологичная помощь, талон оформлен в апреле, стационар на Родионова. Внизу синей ручкой, от руки: «ориентировочно 20–24 июня, ждать звонка, за неделю уточнить в приёмном».
Двадцатое июня. Сегодня третье.
Марина прочитала второй раз. Третий. Тот же протез, та же операция, тот же наркоз. Только через три недели и бесплатно.
— Это что?
Тамара Петровна глянула, отвернулась к телевизору.
— Ерунда. Из поликлиники дали.
— Тамара Петровна, у вас квота. С апреля.
— Ну есть. И что.
— Через три недели.
— Марин, ты себя послушай. Три недели. Мне что, три недели на этой ноге?
— Вы на ней с прошлого октября ходите.
Свекровь взяла конфету, развернула, положила в рот. Пожевала.
— Там общая палата. Шесть человек. Я узнавала, у Люси Николаевны сноха лежала — там ночами кричат.
— Люди после операции. Им больно.
— Вот именно. А у меня сон чуткий. Ещё в Чебоксары посылали, представляешь. Я туда не поеду, я в поезде не сплю.
Марина сложила распечатку. Не положила обратно — сунула в карман джинсовки.
— И вообще, — сказала Тамара Петровна ей в спину, — ну ты же не зверь, чтобы мать в общую палату положить.
Марина стояла у шкафчика и застёгивала на нём липучку. Стало очень тихо и очень понятно, как будто ей вдруг подобрали правильные очки.
— Повторите.
— Что повторить.
— То, что вы сейчас сказали.
— А что я такого сказала? Марин, ну не начинай, у меня операция в четверг.
— Про зверя.
— Да я вообще не про тебя. Я в общем.
Тамара Петровна поправила подушку и добавила, уже спокойно:
— И ещё. Двадцать четвёртое, ты представь. А у меня пятнадцатого августа заезд. Мне восстанавливаться надо, а там всё для этого — ванны, грязи. Тёмочка путёвку в марте взял, двадцать один день.
— Куда?
— В Кисловодск. Восемьдесят три тысячи, невозвратная.
От клиники Марина шла до дома пешком сорок минут, хотя есть автобус и есть кому позвонить.
Артём сидел, как и был, за ноутбуком. Гоша делал алгебру в наушниках. Ему четырнадцать, ему в новой квартире обещана своя комната, и он с зимы присылал матери ссылки на кровати с ящиками.
Марина положила лист рядом с ноутбуком.
— Прочитай.
Он прочитал. По диагонали, как читают счета.
— И?
— У твоей мамы квота. На ту же операцию. Двадцатого июня.
— Мама говорила, там ждать год.
— Здесь написано — три недели.
— Ну написано. Ты же знаешь, как бывает. Написано три недели, а на деле сентябрь.
— Ты звонил? В приёмное звонил, спрашивал?
Артём откинулся на спинку.
— Марин.
— Ты не звонил. Ты перевёл четыреста тысяч, потому что мама сказала, что там ночами кричат.
Он ушёл на кухню, вернулся с бутылкой воды.
— Ты сейчас на что злишься? На то, что я мать положил в нормальную палату?
— На то, что ты меня не спросил.
— Я бы спросил, а ты бы сказала — нет.
— Может быть.
— Ну и что бы мы делали?
— Разговаривали, — сказала Марина. — Как люди, у которых один счёт.
Через неделю после операции позвонили из клиники и сказали, что установили протез другой фирмы, врач настоял, он лучше держит, доплата шестьдесят восемь тысяч.
Артём заплатил в тот же день. Сказал Марине вечером, сам, не дожидаясь вопроса.
А ещё через день позвонила Ольга — сестра Артёма, живёт в Дзержинске, работает в детском саду, приезжает раз в три месяца с курицей и советами.
— Марина, я по-хорошему говорю. Ты Тёму не грызи. Мать одна, кроме нас никого.
— Оля, я не грызу.
— Я говорю как есть. Мы же не Америка какая-нибудь, чтоб мать в казённое сдавать.
— Ольга, областная больница — это не казённое. Это больница. И у мамы был талон.
— Ну был, ну и что. По-хорошему, вам с квартирой повезло, а у меня двое.
— Сколько ты дала на операцию?
Пауза.
— Я деньгами не могу. Я вареньем помогаю, я ей носки вяжу.
Первого июля Марина взяла три дня за свой счёт и поехала на Ковалихинскую, к юристу. Консультация четыре тысячи, платила картой, чек оставила.
Юрист был лет тридцати пяти, говорил медленно и записывал в блокнот.
— Квартира куплена в браке?
— Ещё не куплена. Договор долевого участия, сдача в ноябре. На двоих.
— Ипотека?
— Пять восемьсот. Платим тридцать семь.
— Понятно. Смотрите. Ваши три с половиной миллиона от продажи добрачной квартиры — это ваше личное. Если платёж на эскроу ушёл прямо с вашего счёта, а не через мужа, доказать реально. Практика есть, доля признаётся личной пропорционально вложению. Не автоматически — придётся просить суд, но цепочка у вас чистая, это редкость.
— Платёж мой. Со своего счёта.
— Хорошо. А вот четыреста шестьдесят восемь тысяч, которые супруг снял с общего счёта на лечение матери, — почти безнадёжно. Согласие второго супруга на такие траты закон предполагает. Теоретически при разделе можно просить отступить от равенства, если один расходовал общее не в интересах семьи. Но лечение матери суд интересом семьи признает, тут и говорить нечего.
— Мать знала, что я против. Я ей сказала прямо, в палате.
Он посмотрел поверх монитора.
— И вы придёте в суд судиться с пенсионеркой, которой семьдесят, из-за протеза колена?
— Ей шестьдесят восемь.
— Марина Валерьевна. Она войдёт с ходунками. Дальше объяснять?
Марина сложила бумаги в файл.
— Я не собираюсь судиться. Я хотела знать, где я стою.
Про юриста Артём узнал сам — увидел в приложении списание и название конторы.
— Ты у юриста была?
— Была.
— На развод собираешься?
— Нет. Разбиралась в своих деньгах.
— То есть за моей спиной.
— За твоей. Ты за моей — на четыреста шестьдесят восемь.
Он сел напротив. И Марина увидела, что он не злится. Он испугался.
— Что тебе сказали?
— Что три с половиной моих. Что если разойдёмся, я их вытащу, остальное поровну, долг тоже поровну. И что за твою маму я с тебя не получу ничего.
— Я не собирался разводиться.
— Я тоже.
— Тогда зачем?
— Чтобы ты знал, что я знаю.
Артём молчал долго. Потом сказал:
— Мама просит реабилитацию. Две недели, сто двадцать.
— Знаю. Она мне в пятницу сказала.
— Я не дам.
— Почему?
Он потёр лицо ладонями.
— Потому что я в среду позвонил на Родионова. Спросил, сколько по факту ждут по этому талону. Женщина говорит — летом две-три недели, люди сами переносят, дачи. Я спросил, а если бы в июне. Она посмотрела и говорит: двадцать третьего июня было место, звонили, отказались.
Распечатка так и лежала на подоконнике, под чайником.
— Мама сама отказалась, Марин. Двадцать третьего. Уже лёжа в платной.
Марина взяла с сушилки полотенце, повесила ровно.
— Я это поняла третьего июня. В палате.
— А чего не сказала?
— Сказала.
Пятнадцатого августа Тамара Петровна в Кисловодск не поехала.
За неделю до заезда встала со стула у Люси Николаевны, шагнула и осела на пол. Скорая, снимок. Второе колено. Без ходунков ходить нельзя, санаторий такую всё равно бы не взял.
Путёвка невозвратная. Восемьдесят три тысячи.
Она позвонила Артёму и говорила на громкой, чтобы Марина слышала.
— Тёмочка, второе теперь надо срочно. Договорись там же, врач меня уже знает.
— Мам, я подал документы. Талон дали, ждать до октября.
— До октября? Ты мать до октября в этом кресле держать будешь?
— Буду.
— У вас же деньги есть.
— Нет у нас денег. Мы кухню заказали, аванс внесли.
Марина в этот момент мыла кастрюлю и не обернулась.
— Какую кухню, — сказала трубка. — Мне ходить нечем, а вам кухню.
— Я в субботу приеду, привезу продукты и ходунки. Хорошие, с опорой под локоть.
— Не надо мне твоих ходунков.
Отключилась первая.
Оперировали одиннадцатого октября, по квоте. Палата оказалась на четверых, а не на шесть.
Марина приезжала дважды, привозила творог, влажные салфетки, кроссворды. В палате было шумно и пахло больницей, но соседка справа, Валентина из Балахны, в первый день кормила Тамару Петровну с ложки, пока та не могла сесть. Тамара Петровна потом всем рассказывала: вот люди, а. Совершенно чужой человек.
Про четыреста тысяч она больше не говорила. Ни разу.
Один раз, уже зимой, за столом начала:
— Марин, а вот если бы я тогда не легла в платную, ты бы —
— Тамара Петровна, соль передайте.
Ключи дали в декабре — застройщик перенёс срок на месяц, и это ещё тридцать четыре тысячи лишней аренды.
Кухню поставили в феврале, не за триста восемьдесят, а за двести девяносто, без встроенной посудомойки, её решили потом. Гошина комната вышла не как на картинках: кровать обычная, стол привезли со съёмной и покрасили, шкаф отложили до лета.
Гоша сказал: мам, нормально, у меня дверь есть, мне больше ничего не надо.
В марте Артём принёс из машины коробку с плиткой, поставил в коридоре.
— Затирку белую брать или серую?
— Серую. Белая через год жёлтая.
Он уехал на работу. Марина осталась одна в квартире, где ещё не было плинтусов.
Достала из кухонного ящика файл — договор, платёжки, выписку. Файл она перевозила отдельно, в сумке, не в коробках. Постояла с ним. Убрала обратно, под противни.
Потом налила в ведро воды, отжала тряпку и пошла в комнату сына отмывать пол от гипсовой пыли. Пыль была белая, мелкая, забивалась в стыки ламината, и по одному месту приходилось водить дважды.
