Борьку я растила с весны, с молочного пятачка, кормила из ладони, а он отблагодарил так отблагодарил. Сбежал в самый неподходящий день, какой только можно было выбрать.
Всю неделю я готовилась к приезду сватов. С понедельника начала, полы намыла до скрипа, занавески перестирала. Пироги поставила, холодец сварила, винегрет нарезала, квас заквасила. Спина гудит, а в голове одно, лишь бы сватам понравилось, лишь бы Катеньку мою не осудили за деревенскую мать.
Впрочем, это было не совсем обычное сватовство.
Катя несколько лет жила в городе, и с Мишей они давным-давно «сосватались» сами. Это было обычное знакомство матери невесты с родителями жениха.
Дочка позвонила накануне, смеялась в трубку, говорила, что приедут к обеду, просила, чтобы я не волновалась. А я и не волновалась. Я тряслась.
Рита заявилась, когда я расставляла тарелки на чистой клеенке. Пришла без приглашения, как и всегда, встала на пороге.
– Ну, показывай, чем кормить гостей собралась.
Рита жила через два дома. Еще девчонками мы с ней на речку бегали, а теперь вот она все знает лучше всех, все видит, все замечает. И ведь каждый раз я ей открываю, каждый раз пускаю, а потом жалею.
И зачем я ей только рассказала, что сваты едут?
Рита обошла мою кухню, как проверяющая из района. Подняла крышку с кастрюли, понюхала холодец, пальцем по столешнице провела, посмотрела на палец и вздохнула.
– Пироги у тебя, Галь, тяжелые. Городские такие не едят, им бы полегче чего, салатик какой-нибудь модный. А холодец жирноват, видишь, пленка сверху какая. И клеенка эта, господи, с васильками, ее менять пора давно, стыд один перед приличными людьми.
Я стояла и слушала. Пироги я пекла по маминому рецепту, и никто никогда не говорил, что они «тяжелые».
Рита тем временем взяла с тарелки пирожок, откусила, пожевала и положила обратно.
– Тесто суховато. Я бы масла побольше клала.
Что уж тут скажешь, у Риты на все готов ответ. Муж от нее ушел давно, дети не приезжают, а она все равно знает лучше всех, как жить, как печь, как стол накрывать.
А потом она во двор вышла, оглядела грядки, покачала головой. Огурцы у меня, видите ли, мелкие. И забор покосился. Забор этот я сама чинила по весне, доски меняла, гвозди забивала. Но Рите это неважно, она видит только то, что криво, а ровное не замечает.
Я поймала себя на мысли, что каждый раз одно и то же. Она приходит, раскритикует все, что я делала, и уходит. Но тут же одернула себя, не время рефлексировать, сваты едут.
– Ты, Рит, зря переживаешь, – отозвалась я. – Пироги мои мать меня учила печь. а мать плохому не научит. И холодец мой еще ни один человек в деревне не забраковал.
Рита поджала губы, промолчала. Вот всегда она так, когда нечем крыть, губы подожмет и тему сменит. Вот ведь как бывает, живешь рядом с человеком всю жизнь, а добрых слов от него не дождешься. Только замечания, только попреки.
– Пойду гляну на поросенка твоего, визжит он что-то. Засов у тебя разболтанный, я еще в прошлый раз говорила.
И ушла к сараю. Я осталась на кухне, поправила тарелки на столе и почувствовала, что руки еще подрагивают. Ничего, пройдет. Главное, чтобы за столом все было хорошо.
Тут со двора донесся визг, а за ним Ритин крик:
– Галя! Борька вырвался!
Я выскочила на крыльцо, а Борька уже несся по улице, розовый, веселый, уши вразлет. Вот те на, был с кулачок, а вырос, в обхват не возьмешь. И вот он летит, как оглашенный, через Ефимов двор, мимо колонки, по грядкам, через канаву.
Засов на загоне болтался, дверца нараспашку. Рита стояла у сарая, чистенькая, в своем шелковом платке, руки сложила на груди и смотрела, как я побежала за поросенком в домашних тапках.
Я увидела открытую дверцу и все поняла. Но надо было бежать за поросенком, а не разбираться.
Ефим Петрович первый выскочил из-за забора, тоже побежал ловить. За ним Колька-тракторист выбежал, потом тетя Шура с другого конца улицы прибежала. Борька петлял между грядок, опрокинул ведро у колонки, нырнул в лужу, вылез весь в черной жиже и понесся дальше.
Солнце палило, пыль столбом стояла, собаки лаяли со всех дворов, куры разлетались по сторонам.
Ефим Петрович поскользнулся у канавы, упал на колено, крякнул, поднялся и побежал дальше. Колька чуть не поймал Борьку за задние ноги, но тот извернулся и рванул в огород к тете Шуре, помял ей и капусту, и морковку.
Я сама шлепнулась в грязь возле колонки, передник черный, лицо в брызгах, колени ноют. Рубахи у мужиков промокли от пота, тетя Шура вымазалась в глине по локоть. Все бежали, все старались, чужие грядки топтали, а Борька визжал и выскальзывал из рук, будто нарочно.
А Рита стояла у моего забора. Чистая. Платок на месте, ни пятнышка.
– Вот так у Галины всегда, – заявила она громко, чтобы вся улица слышала. – Вечно бардак.
И тут Борька подбежал ко мне. Ефим Петрович обронил, утирая пот:
– Ну, набегался? Ну вот и хорошо. Животина, она не врет, она к хорошему человеку бежит.
Поросенок ткнулся пятачком в мое колено и заглянул мне в глаза. Я обхватила его, прижала к себе, не думая уже ни о платье, ни о чистоте.
И впервые подумала, а ведь я могу высказать Рите все. Могу. Но одернула себя, нельзя, сваты вот-вот приедут, при людях ругаться нельзя. Ну и что, что я могу? Как будто другого раза не будет…
На дороге тут зашумел мотор подъезжающей машины. И я так и обмерла, потому что стояла посреди двора в грязи с ног до головы, а к воротам подъезжало незнакомое авто.
Сваты приехали раньше, чем я ждала. Солнце висело еще высоко, жара не спала, а они уже здесь. Катенька вышла первой, за ней ее жених Миша, высокий, городской, в чистой рубашке. И сватья с мужем.
Я застыла посреди двора в грязном переднике, с пятнами на лице, волосы выбились из-под платка, тапки в глине. Рядом толпились соседи, которые были не чище меня. Во дворе лужа, перевернутое ведро, Борька в загоне похрюкивает, довольный, будто не из-за него только что полулицы переполошилось.
Милые мои, вы бы видели эту картину! Неделю готовилась, полы терла, пироги пекла, а стою перед гостями, как чучело огородное.
А Рита уже шла к машине. Чистая, причесанная, шелковый платок на месте, улыбка приветливая. Подошла к сватье, руку протянула первая.
– Здравствуйте, дорогие. Я Маргарита, соседка Галины. Проходите, проходите.
И повела их ко мне, уверенно, степенно, будто это ее дом, ее праздник, ее дочь замуж выходит. Катенька посмотрела на меня растерянно, а я не знала что делать, так и стояла в грязи, руки по швам.
Потом я услышала. Рита наклонилась к сватье и зашептала, не заметив, что я подошла ближе.
– Галина добрая, только хозяйка, сами видите, никудышная. Поросенок сбежал, двор грязью залит, стол не накрыт толком. Вы уж не судите ее строго.
И тут меня накрыло. Я подошла и тихо проговорила:
– Рита. Ты с утра пироги мои раскритиковала. Забор мой тебе не понравился. Но Борька из-за тебя сбежал, ты дверь специально открыла. А теперь шепчешь моей сватье, что я никудышная хозяйка. При моей дочери, при ее женихе, при людях. И не стыдно тебе?
Рита раскрыла рот, но я не дала ей вставить и слово.
– Иди домой, Рита. Спасибо тебе за все, век твою дружбу не забуду. Иди.
Взяла ее за локоть, не грубо, но твердо, довела до калитки и слегка подтолкнула. Рита дернулась, посмотрела на меня так, будто впервые увидела, и ушла по дорожке.
Я повернулась к соседям, к Ефиму Петровичу, к Кольке, к тете Шуре:
– А вам большое спасибо. И добро пожаловать к столу.
Катенька подошла, обняла, не побоялась испачкаться, и прошептала на ухо:
– Правильно, мама. Все правильно.
От этих двух слов плечи мои так и расправились.
Сватья постояла, посмотрела на нас, потом подошла сама и говорит:
– Давайте мы вам поможем стол накрыть? Пироги, я чую, знатные.
И улыбнулась. И я поняла, люди они простые, хоть и городские, все поняли без лишних слов.
С того дня мы с Ритой больше не разговариваем. Она обходит мой двор стороной, жалуется соседкам, что ее выставили ни за что при людях. Кое-кто из соседей считает, что давно пора было сделать это, другие качают головой, мол, при сватах-то зачем.
Катенька замуж вышла, все хорошо у нее. Борька живехонек.
А я живу, пеку пироги, соседи заходят на чай. Только вот по вечерам думаю иногда, а стоило ли при гостях все высказывать? Или лучше было промолчать, а потом поговорить с Ритой с глазу на глаз?
