Согласилась провести выходные на даче у 49-летнего мужчины, пожалела о поездке едва переступив порог
Я, конечно, женщина взрослая. Мне сорок пять, и, казалось бы, пора уже уметь отличать приглашение на романтические выходные от объявления: «Требуется женщина с руками, желательно без лишних вопросов».
Но нет. Видимо, внутри меня до сих пор живёт девочка, которая верит, что если мужчина говорит: «Приезжай ко мне на дачу, отдохнём, познакомлю тебя с родителями», — это значит именно отдохнём. А не «возьми старые штаны, потому что у нас там погреб, окна и мама с тряпкой наперевес».
С Артёмом мы встречались почти полгода. Ему сорок девять. Мужчина видный, спокойный, с такой уверенной манерой говорить, будто он знает, где у жизни инструкция лежит. Мне это сначала нравилось. После моего развода, после пары странных свиданий с мужчинами, которые то про бывших плакали, то просили «скинуть на бензин», Артём казался подарком судьбы.
Он был внимательный. Писал утром: «Как спала?» Звонил вечером. Мог привезти мне мои любимые эклеры. Один раз даже заметил, что я устала, и сказал: «Даш, тебе надо больше себя беречь». Я тогда чуть не растрогалась. Ну сами понимаете, в нашем возрасте фраза «береги себя» звучит почти как предложение руки и сердца.
Когда он позвал меня на дачу, я обрадовалась. Даже слишком.
— Мама с папой тоже будут, — сказал он. — Заодно познакомитесь.
Я, конечно, сделала вид, что спокойна. Такая вся взрослая Дарья, которой не шестнадцать лет. А сама вечером стояла у шкафа и думала, какое платье взять. Чтобы не слишком нарядное, но и не как на картошку. Чтобы его мама посмотрела и подумала: «Хорошая женщина. Не вертихвостка». Хотя слово это, наверное, уже лет двадцать никто не использует, кроме мам кавалеров.
Я испекла шарлотку. Купила чай хороший, не из пакетиков. Взяла баночку мёда у знакомой. Ехала к нему в субботу утром с сумкой, шарлоткой и надеждой, что вот оно, нормальное человеческое счастье. Тихая дача, шашлык, разговоры на веранде, может, прогулка до речки. Я даже новые босоножки надела. Очень умно, да. На дачу. В босоножках. Но я же ехала не работать, правда?
Артём встретил меня у калитки
— О, приехала! Молодец. Давай сумки сюда. Только аккуратно, у нас тут грязновато.
Грязновато — это было мягко сказано. Двор выглядел так, будто там прошёл небольшой, но настойчивый ураган. Возле сарая лежали доски, какие-то ведра, старый таз, грабли, шланг и один сапог. Один. Второго я так и не увидела. Может, ушёл искать лучшей жизни.
Дом был большой, старый, с верандой. Вроде уютный, но запущенный. Видно, что когда-то его любили, а потом махнули рукой и сказали: «Потом разберёмся». И это «потом» длилось лет десять.
Из дома вышла его мама. Валентина Петровна. Женщина крепкая, сухая.
— Здравствуйте, — сказала я и протянула шарлотку.
Она посмотрела на пирог, потом на меня.
— А, это вы Дарья. Проходите. Руки помойте, потом чай попьём.
Я почему-то сразу почувствовала себя не гостьей, а стажёром на испытательном сроке.
Артём занёс мои вещи в комнату и исчез. Просто растворился. Я сняла босоножки, переобулась в тапки, которые мне выдали. Тапки были мужские, растоптанные и пахли сыростью. Романтика уже тихонько начала собирать вещи.
Мы сели пить чай. Валентина Петровна нарезала мою шарлотку, попробовала и сказала:
— Нормально. Только яблоки крупновато.
Я улыбнулась. Что ещё делать? Не драться же из-за яблок.
Папа Артёма, Николай Сергеевич, оказался молчаливым мужчиной. Он кивнул мне, сказал: «Здравствуйте», и дальше разговаривал в основном с телевизором. По телевизору шёл какой-то старый фильм, и Николай Сергеевич периодически говорил героям: «Ну куда ты полез?» В целом, я его понимала. Я тоже уже начинала задаваться этим вопросом.
После чая я думала, что мы с Артёмом пойдём гулять. Или он покажет мне участок. Или хотя бы сядем вдвоём на лавочку.
Но Валентина Петровна хлопнула ладонями по столу и сказала:
— Ну что, раз все в сборе, надо окна помыть. Завтра дождь обещали, потом опять не получится.
Я сначала решила, что это она своим. Ну знаете, семейное объявление. А я гость. Я же с шарлоткой. Я даже платье привезла.
Но она посмотрела прямо на меня.
— Дарья, вы высоко достаёте? Вон на веранде рамы надо протереть. Артём, принеси ей ведро.
Я повернулась к Артёму. Ждала, что он скажет: «Мам, Даша приехала отдыхать». Ну или хотя бы: «Давай потом». Но Артём бодро встал.
— Сейчас принесу. Даш, там ничего сложного. Быстренько управимся.
Быстренько. Это слово надо запретить законом. Обычно после него начинается то, что длится до заката.
Я промямлила:
— Я вообще-то не совсем рассчитывала…
Артём улыбнулся:
— Да ладно тебе. Мы же не чужие люди.
Я стояла на веранде с тряпкой, в старых шортах, которые мне дала его мама, и мыла окна. Мои новые босоножки грустили в комнате. Волосы лезли в лицо, вода капала по локтям, а Валентина Петровна ходила рядом и проверяла.
— Тут разводы.
— Угол пропустили.
— Тряпку лучше отжимайте.
— Стекло надо не так тереть.
Мне хотелось сказать: «Валентина Петровна, я вообще-то не стеклоочистительная станция». Но я молчала. Улыбалась. Потому что очень хотелось понравиться. Господи, как глупо это звучит в сорок пять. Но правда. Хотелось.
Артём в это время «чинил калитку». Чинил он её так: стоял рядом с калиткой, держал отвертку и разговаривал с соседом. Иногда смеялся. Иногда смотрел в мою сторону и кричал:
— Даш, ты там как?
Я отвечала:
— Нормально!
Хотя нормального там было мало. Я была мокрая, уставшая и уже начинала подозревать, что романтический отдых где-то свернул не туда.
После окон Валентина Петровна сказала:
— Раз уж ведро набрали, можно и пол на кухне пройти. Там после зимы всё пыльное.
Я посмотрела на Артёма. Он как раз заходил в дом.
— Мам, ну дай человеку передохнуть, — сказал он.
Я уже почти растаяла. Думаю: вот, защитил.
А он добавил:
— Сейчас пообедаем, потом доделаем.
Доделаем. Мы. Как будто это был наш общий проект. Любовь, дача и тряпка.
За обедом мне положили картошку, огурцы и котлету. Котлета была вкусная, спорить не буду. Я ела молча. Валентина Петровна рассказывала, что сейчас женщины пошли «не хозяйственные». Что все хотят маникюр, кафе и путешествия, а дом держать некому.
— Вот раньше женщина с утра встала — и всё у неё кипит, — сказала она.
Я чуть не подавилась огурцом. У меня тоже с утра всё кипело. Только внутри.
Артём кивал.
— Да, сейчас мало кто умеет по дому.
И тут я почувствовала неприятный укол. Потому что он говорил это при мне. Не вообще. Не о каких-то там женщинах из телевизора. Он как будто проверял, подхожу ли я под их семейный стандарт. Мол, умеет ли Дарья мыть, тереть, резать, таскать и при этом не портить настроение.
После обеда мне дали передохнуть минут пятнадцать. Я сидела на лавочке у дома, пила чай и смотрела на яблоню. Вроде красиво. Птицы, трава, солнце. Но внутри уже было неуютно. Как будто я пришла в гости, а меня незаметно записали в штат.
Артём сел рядом.
— Ты чего такая тихая?
— Устала немного.
— Да ладно, мы же не мешки таскали.
Я посмотрела на него. Он был чистый. В свежей футболке. Руки сухие. Волосы аккуратные. Я же сидела с красными руками и пятном.
— Ну да, — сказала я. — Не мешки.
Он меня не услышал. Или услышал, но не захотел. Наклонился, поцеловал в щёку.
— Зато мама довольна. Это важно.
А я подумала: а я? Я важна? Или я тут прохожу кастинг на должность «женщина, которая не раздражает маму»?
Потом был погреб.
Я не шучу. Погреб.
Валентина Петровна сказала:
— Там банки надо перебрать. Старые выбросить, полки протереть. Артём, ты спустишься?
Артём вдруг вспомнил, что ему надо срочно съездить в магазин за углём.
— Даш, ты с мамой пока посмотришь? Там недолго.
Я уже начала понимать, что «недолго» у них означает «пока не потеряешь волю к жизни».
В погребе было холодно и пахло сыростью. Валентина Петровна командовала сверху:
— Эту банку сюда.
— Эту выкиньте.
— Аккуратнее, не стукните.
— Полку протрите, там плесень.
Я стояла внизу, в чужих резиновых сапогах, и думала: вот интересно, если бы мне утром кто-то сказал, что я проведу субботу в погребе у почти свекрови, я бы всё равно накрасила ресницы?
Наверное, да. Я же оптимистка. Местами даже опасная для самой себя.
К вечеру я была никакая. Спина ныла, руки пахли хлоркой, волосы собрались в жалкий хвост. Артём вернулся из магазина весёлый, с углём, пивом.
— Ну что, девчонки, потрудились?
Девчонки. Одна девчонка командовала. Вторая пахала. Очень мило.
Я сказала:
— Артём, можно тебя на минуту?
Мы отошли к сараю. Я говорила спокойно, хотя внутри уже булькало.
— Я думала, мы приедем отдыхать. Ты говорил — познакомишь с родителями, проведём выходные вместе. А получилось, что я весь день убираю.
Он посмотрел на меня удивлённо. Прямо искренне.
— Даш, ну ты чего? Это же дача. Тут всегда дела. Ты же взрослая женщина, должна понимать.
Вот это «взрослая женщина» прозвучало так, будто взрослой женщине романтика уже не положена. Только тряпка, погреб и понимание.
— Я понимаю, что на даче дела, — сказала я. — Но я приехала к тебе в гости. Не на субботник.
Он нахмурился.
— Никто тебя не заставлял.
Я даже рассмеялась. Некрасиво так, коротко.
— Правда? А как это выглядело со стороны? Твоя мама даёт мне ведро, ты говоришь «быстренько управимся», потом исчезаешь. Это не заставлял?
— Ну можно же помочь.
— Можно. Но помощь спрашивают. А не назначают.
Он посмотрел на меня уже холоднее.
— Слушай, я не думал, что ты такая принципиальная из-за ерунды.
Ерунды. День моего труда, моя усталость, мои ожидания — ерунда.
Я тогда промолчала. Не потому что согласилась. Просто иногда ты понимаешь: спорить бесполезно. Человек не видит. А если и видит, то ему так удобно.
Вечером они жарили шашлыки. Я сидела за столом на улице. Валентина Петровна рассказывала Артёму, какая я «в целом ничего», только «не привыкшая к хозяйству». Артём смеялся.
— Ничего, привыкнет.
И вот тут меня как будто ледяной водой окатили.
Привыкнет.
Не «ей было тяжело». Не «мы переборщили». Не «Даша, спасибо». А привыкнет.
Я сидела и вдруг ясно увидела своё будущее, если останусь. Вот эта дача каждую субботу. Его мама с указаниями. Артём, который вроде хороший, но всегда в стороне. Я с ведром. Я с сумками. Я у плиты. Я улыбаюсь, чтобы никого не обидеть. А меня при этом никто не спрашивает, хочу ли я так жить.
Самое неприятное было не в уборке. Я дома тоже убираю. И полы мою, и окна, и кастрюли у меня не сами танцуют в шкаф. Дело было в другом. Меня не увидели человеком. Меня увидели ресурсом. Удобной женщиной. Приехала — значит, можно поставить в работу. Не возмущается — значит, хорошая. Устала — ну ничего, привыкнет.
Ночевать я не осталась.
Я поднялась из-за стола и сказала:
— Артём, мне надо домой.
— В смысле? Сейчас уже вечер.
— В прямом. Я вызову такси.
Валентина Петровна поджала губы.
— Обиделась всё-таки.
Я повернулась к ней.
— Нет. Просто поняла.
— Что поняли? — спросила она сухо.
— Что я здесь не гостья. И не любимая женщина. Я здесь бесплатная помощь по хозяйству.
Артём встал.
— Даша, не устраивай сцену.
Ах, как я люблю эту фразу. Когда женщине неприятно, это сразу сцена. А когда её весь день гоняют с тряпкой, это семейные ценности.
— Я не устраиваю, — сказала я. — Я уезжаю.
Он пошёл за мной в комнату, пока я собирала вещи.
— Ты всё портишь из-за одного дня.
Я сложила платье обратно в сумку. То самое, которое привезла для красивого вечера. Даже смешно.
— Нет, Артём. Не из-за одного дня. Из-за того, что ты не понял, что со мной было не так весь день.
— Надо было сказать.
— Я сказала.
— Нормально сказать.
Я застегнула сумку.
Такси ехало долго. Я стояла у калитки в темноте, с сумкой и банкой мёда, которую они так и не открыли. Артём стоял рядом, злой и растерянный.
В машине я сначала держалась. А потом разревелась. Тихо, без красивых киношных всхлипов. Просто текли слёзы, и я вытирала их рукавом. Водитель делал вид, что ничего не замечает. Спасибо ему за это.
Мне было обидно. Не за окна даже. Не за погреб. А за себя. За то, что я снова так старалась быть удобной. Хорошей. Понимающей. Такой женщиной, которую «не стыдно показать маме». А надо было быть женщиной, которой не стыдно перед самой собой.
На следующий день Артём написал: «Ты слишком резко всё восприняла. Мама тоже расстроилась».
Я посмотрела на сообщение и впервые не стала объяснять. Не стала писать длинный текст. Не стала доказывать, что я не ленивая, не капризная, не избалованная.
Я ответила: «Нам лучше расстаться».
Он прислал знак вопроса. Потом: «Серьёзно?»
Да. Серьёзно.
И знаете, что странно? Мне стало легче. Как будто я сняла не отношения, а тот самый чужой резиновый сапог из погреба. Тяжёлый, неудобный, не моего размера.
Сейчас вспоминаю и даже улыбаюсь. Ну надо же было мне в сорок пять лет съездить на дачу, чтобы понять простую вещь: любовь — это когда тебе рады, а не когда тебе сразу выдают ведро.
И если мужчина зовёт тебя «отдохнуть», а сам смотрит, как ты весь день моешь, таскаешь и молчишь, то дело не в даче. И не в маме. И даже не в окнах.
Дело в том, что тебя уже поставили на место.
А я, наконец-то, с этого места встала.
