— Так, а девочка твоя где спит? Вот тут? Значит, тут я и буду.
Марина поставила чемодан к стене и выпрямилась. Стояли они в детской — девять метров, кровать, стол у окна, стеллаж с книгами почти до потолка. Уфа, конец июля, Комсомольская, третий этаж. Приехала Зоя Ильинична, мать Игоря, с которым Марина жила семь лет без росписи. Приехала «на месяц, пока трубы меняют».
— Здесь Даша спит. Ей одиннадцать.
— Вот и хорошо, что одиннадцать, а не годик. Годик — это капризы, а одиннадцать — это уже человек понимающий. — Зоя Ильинична обошла кровать, придавила матрас ладонью, как на рынке. — На кухне диванчик стоит. Пусть на нём и располагается. Кухня у вас десять метров, я шагами померила.
— Диванчик полтора метра.
— Так она и не баскетболистка.
Игорь стоял в дверях с телефоном в руке. Вид у него был такой, будто он тут мимо проходил.
— Мам, ну давай потом это решим.
— Что потом? — Зоя Ильинична развернулась к нему всем корпусом. Крупная, в блузке цвета топлёного молока, на груди брошь-стрекоза со стекляшками в крылышках. — Я месяц в коридоре простою? Мой дом — мои правила, Игорь. Квартира чья? Твоя. А ты у меня один.
Сказала при Марине. Не понижая голоса.
Стеллаж вынесли на следующий день.
Марина была на смене — она администратор в фитнес-клубе на Проспекте, суббота самый гон, с восьми до восьми. Вернулась в девять. Стеллаж стоял на площадке между третьим и четвёртым, придвинутый к стене. Книги — стопками на нижних полках и в двух пакетах из «Пятёрочки».
Даша сидела на кухонном диванчике, поджав ноги.
— Мам, бабушка Зоя сказала, книжки пока там постоят.
— Пока — это сколько?
Даша пожала плечами.
Зоя Ильинична вышла в халате. Волосы забраны заколкой, у пробора седая полоса пальца в два.
— А, явилась. Я попросила Игоря вынести, он два места занимал, я развернуться не могла. Пыль одна. Ты что, читаешь их?
— Их Даша читает.
— В телефоне она читает, я вижу. — Зоя Ильинична села к столу и отодвинула Дашину кружку на край. — Никто их не выбросит. Постоят и постоят. Подъезд у вас приличный.
Марина прошла в комнату. Игорь лежал с ноутбуком на животе.
— Ты вынес стеллаж на лестницу.
— А куда его? Мать права, комната маленькая. — Он даже не поднял глаз. — Месяц поживёт, потом занесём.
— Даша спит на кухне.
— И что? Я в её возрасте с братом на одном диване спал. Мариш, потерпи. Они уедут, и всё как было.
— Как было — это как?
— Нормально было. Семь лет нормально было.
Двадцать тысяч в месяц она отдавала с первого года.
Игорь тогда сказал: ипотека, платёж сорок одна, давай сколько можешь, двадцатка тебя не разорит. Она получала сорок две. Отдавала двадцать. Переводила пятого числа на его карту, потому что «в приложении удобнее с моего, там автоплатёж».
Ни одной квитанции она не видела. Ни разу не попросила.
Восемьдесят четыре месяца по двадцать тысяч. Миллион шестьсот восемьдесят. Она посчитала это в первый раз только сейчас, в очереди в «Магните», с корзинкой на четверых, и цифра получилась как про чужую женщину.
Стиральную машину она взяла на третий год — старая потекла, Игорь сказал «жди премии», она не стала ждать: тридцать четыре девятьсот в рассрочку на одиннадцать месяцев. Холодильник на пятый — сорок восемь двести, тоже в рассрочку. Стеллаж Даше — семь тысяч, собирала сама шестигранником, а Игорь в тот день был на пруду под Дёмой с новым спиннингом за девятнадцать.
Чеки лежали в файлике, в ящике с документами. Привычка администратора: любую бумажку под гарантию, мало ли.
— Мариночка, а Игорёва сестра двоюродная с мужем на недельку заедут. Я им уже сказала, что можно.
Среда, ужин. Зоя Ильинична ела и говорила одновременно, вилку не опускала.
— Куда заедут?
— Как куда, сюда. Люда с Валерой, из Стерлитамака, в санаторий едут. Ну, дней семь-восемь, там как выйдет.
— У нас две комнаты.
— И слава богу, что две. Люде с Валерой отдадим Дашину кровать, они люди немолодые, у Валеры поясница. А девочке матрас надувной, у Игоря в кладовке лежит.
Марина положила вилку.
— Даша будет спать в коридоре.
— В коридоре у вас четыре метра, я мерила. — Зоя Ильинична промокнула губы своей салфеткой, в цветочек: она их привезла пачку из дома и держала в сумке. — Детям на полу полезно. Спина ровная.
— Игорь.
— Что?
— Твоя мать селит в комнате моей дочери посторонних людей.
— Какие посторонние, это Люда. — Он даже улыбнулся, будто она сказала что-то милое. — Неделя. Ну неделя.
— Ты это второй раз говоришь.
— Потому что ты второй раз начинаешь.
Зоя Ильинична посмотрела на неё поверх салфетки.
— Ты вот что, милая. Ты тут живёшь, привыкла, я понимаю. Но квартира Игорева. Прописка у тебя тут вообще есть?
— Нет.
— Ну вот. А я мать. Я имею право сказать, кто где ляжет.
Люда с Валерой приехали в пятницу с двумя сумками и коробкой конфет, на которой не был отодран ценник — триста сорок девять.
Валера оказался тихий, ходил в майке и делал телевизор погромче. Люда — говорливая, два кольца на одном пальце, через фразу присказка.
— Ой, а девочка какая большая! Дашенька, да? В пятый пойдёшь? Умница какая. А мы вас не стесним, нам бы уголок, а как же иначе.
Уголком оказалась вся детская. Дашины вещи Зоя Ильинична переложила в два пакета и поставила у вешалки. Матрас надули насосом, он занял проход от двери до кухни: чтобы дойти ночью до туалета, надо было переступать через ребёнка.
На вторую ночь Даша пришла к матери в час.
— Мам, дядя Валера храпит через стенку. Я не сплю.
— Иди ко мне.
— А куда?
Легли на кухонном диванчике валетом. Полтора метра. Утром у Марины не поворачивалась шея, и она вела смену, разворачиваясь к клиентам всем телом.
За завтраком Люда сказала Зое Ильиничне:
— Так а невестка твоя во сколько уходит-то?
— Какая невестка. — Зоя Ильинична намазывала хлеб маслом. — Они не расписаны. Живёт и живёт.
Марина стояла у чайника в двух шагах.
Началось всё с громкой связи.
Воскресенье, вечер. Зоя Ильинична лепила что-то на кухне, руки в муке, телефон лежал экраном вверх. Позвонила Люда — они с Валерой уехали на день в Красноусольск.
— Зой, возьми трубку!
— Да руки у меня! Говори так, я на громкой.
Марина сидела за тем же столом с ноутбуком — сводила отчёт по абонементам за июль, доделывала дома, на смене не успела.
— Зой, а Валера спрашивает: кредит-то твой когда закроется? Он всё считает, ему интересно.
— В феврале. Двести восемь тысяч осталось.
— Ой, слава богу. Семь лет уже?
— Восемь в октябре. Я ж когда Игорьку машину брала и на ремонт добавляла, помнишь. Миллион сто. Потом два раза перекредитовывалась, срок и уехал.
— И девочка эта его платит?
— Платит. Четырнадцать двести Игорь мне пятого числа переводит как штык, у него автоплатёж стоит.
— А она знает?
— А чего ей знать. Знает, что платит. Ей какая разница, за что.
Марина не подняла головы. Пальцы на клавиатуре остановились, но она смотрела в таблицу.
Зоя Ильинична вытерла руки, взяла телефон и ушла с ним в комнату — договаривать уже нормально, у уха.
Марина досидела до конца отчёта. Сохранила файл. Закрыла ноутбук.
— Игорь. Что за кредит у твоей матери?
Он вернулся в одиннадцатом часу, разувался, переступая через край матраса.
— Какой кредит?
— На который я семь лет плачу по двадцать тысяч.
Он выпрямился. Помолчал секунду — эту секунду она потом вспоминала чаще всего.
— Ну а какая разница. Деньги в семью шли.
— Ты сказал — ипотека.
— Так практически то же самое. Мать кредит брала, когда я машину покупал и мы тут ремонт делали. Всё сюда вложено.
— Платёж по нему четырнадцать двести.
Он повесил ключи на крючок и не обернулся.
— Ну и что.
— Я отдавала двадцать.
— Мариш, ты чего завелась. Ты семь лет тут жила, за квартиру не платила ни разу. Коммуналку кто носит, я. Ты пришла — я тебя пустил, между прочим, с ребёнком чужим пустил. И слова не сказал ни разу.
— С чужим.
— Ну не с моим же. Не цепляйся к словам.
Он прошёл на кухню и открыл холодильник. Тот, за сорок восемь двести.
Про окна Зоя Ильинична сказала во вторник, при Люде и Валере, за столом.
— Мариночка, я тут подумала. Окна-то бабкины ещё, деревянные. Дует зимой, Игорёк жалуется. Три окна и балконный блок — я узнавала, тысяч сто восемьдесят с установкой, если брать нормальные.
Марина резала хлеб. Положила нож.
— И что?
— Ну как что. Ты женщина работающая, зарплата у тебя хорошая. Раз уж живёшь тут бесплатно семь лет — вложись хоть раз во что-то серьёзное, а не в стиралки эти.
— А как же иначе, — закивала Люда. — Окна — это на всю жизнь.
— Я живу бесплатно.
— А как это ещё называется? — Зоя Ильинична расправила плечи. — Росписи нет, доли нет, прописки нет. Живёшь при мужчине. Так отблагодари хоть раз.
Валера кашлянул и потянулся за конфетой.
Игорь смотрел в тарелку и молчал.
— А если не вложусь?
— Тогда я Игорю скажу, чтоб он подумал, как жить дальше. — Зоя Ильинична говорила спокойно, как про расписание автобусов. — Мне-то что. Я мать. Мне сына жалко, он мягкий, его любая обведёт. Я его одна поднимала, я на двух работах была, я ему эту жизнь сделала.
К юристу Марина поехала в четверг, в выходной. Женщина по объявлению, приём на Цюрупы, две с половиной тысячи за час.
Юрист была лет пятидесяти, в очках на цепочке, слушала не перебивая. Марина выложила всё: семь лет, двадцать тысяч в месяц, переводы с карты на карту, чеки на технику, ремонт в ванной, который делали на её квартальную.
— Назначение платежа в переводах указывали?
— Нет. Просто по номеру телефона.
— Расписки? Договор займа, хоть от руки, хоть в переписке?
— Нет.
— Соглашение, что имущество приобретается совместно?
— Нет.
Юрист сняла очки.
— Марина Сергеевна, скажу честно, чтобы вы не тратились на суд. Брака нет — значит, режима совместной собственности нет вообще. Совместная собственность у не состоящих в браке возникает только по договору, а его у вас не было. Квартира получена им по наследству от бабушки, до вас, — это его личное имущество, и оспаривать тут нечего. Прописка права собственности не даёт, но у вас и прописки нет, так что этот разговор короткий.
— А деньги?
— Деньги вы переводили добровольно, регулярно, восемьдесят четыре месяца, без указания цели и без обязательства их вернуть. Это подпадает под пункт четвёртый статьи тысяча сто девятой Гражданского кодекса: суммы, предоставленные во исполнение несуществующего обязательства, обратно не взыскиваются. Как неосновательное обогащение это не пройдёт.
— Миллион шестьсот восемьдесят.
— Хоть три. — Юрист сказала это без жалости, буднично. — И учтите: платили вы не матери, а ему. К ней у вас требования и подавно нет, между вами вообще ничего не было.
— Ремонт в ванной.
— Неотделимое улучшение чужого жилья. Без письменного соглашения с собственником компенсация не положена. Вернуть можно только то, что задокументировано. У вас документирована техника: чеки на ваше имя, оплата вашей картой. Стиральная машина, холодильник, стеллаж — ваше. Забирайте и не спрашивайте разрешения.
Марина смотрела на стол.
— Вы кем работаете?
— Администратором. Договоры, акты, абонементы.
— Вот и я про то. — Юрист надела очки обратно. — Люди, которые на работе бумажку без второго экземпляра не подпишут, дома семь лет переводят деньги в никуда. Каждая вторая ко мне с этим приходит.
Спорить было не с чем.
На остановке она простояла минут пятнадцать, пропустила два автобуса и села в третий. Козыря не было. Ни бумаги, ни закона, ни выписки, которую кладут на стол и смотрят, как у человека меняется лицо. Ничего.
И когда она это додумала до конца, стало легче. Возвращать нечего — значит, и держаться не за что.
Однушку она нашла за два дня. Проспект Октября, тридцать три метра, пятый этаж, двадцать четыре тысячи плюс коммуналка. Хозяйка — женщина, у которой дети в Москве, договор на год, залог разрешила внести двумя частями. Школа у Даши оставалась та же, две остановки на трамвае.
Грузчиков заказала на воскресенье, четыре тысячи пятьсот, двое и машина.
В субботу вечером она достала файлик и разложила на кухонном столе. Чек на стиральную машину. Чек на холодильник. Чек на стеллаж. Гарантийные талоны. Выписку по карте, где эти три платежа отмечены.
Зоя Ильинична вошла, глянула.
— Это чего?
— Чеки.
— На что?
— На стиральную машину, холодильник и стеллаж. Куплено мной, оплачено моей картой.
— И зачем разложила?
— Чтобы завтра не искать.
Зоя Ильинична постояла. Что-то в лице у неё поменялось, но не сильно — она ещё не поверила.
— Ты уезжаешь, что ли?
— Да.
— Куда это?
— Не к вам.
В воскресенье в десять грузчики позвонили в дверь.
Игорь вышел заспанный, в футболке.
— Это что такое?
— Это грузчики.
— Мариш, ты серьёзно?
Она не ответила. Показала ребятам ванную:
— Машинку отключить и вынести. Шланг можно оставить.
Один встал на колени, полез за наливной шланг. Второй пошёл на кухню — мерить холодильник по проёму.
Из комнаты вышла Зоя Ильинична. В халате, брошь она с утра не нацепила, и без броши была как-то меньше.
— Так, стоять! Это моя квартира. Ничего отсюда не выносите.
Грузчик, парень лет двадцати пяти, поднял голову.
— Женщина, нам заказчик оплатил. Вы собственник?
— Я мать собственника!
— Это не одно и то же.
Он сказал это буднично, как говорят «сдачи нет», и вернулся к шлангу.
Зоя Ильинична повернулась к Марине. Открыла рот и закрыла, беззвучно.
— Игорь. Чеки на кухонном столе. Три штуки. Посмотри, если хочешь.
Он не пошёл смотреть.
— Ты из-за окон, что ли? Из-за окон этих? Мам, я тебе говорил не лезть.
— Из-за окон, — согласилась Марина.
Даша вынесла свои два пакета сама и поставила у порога. Стеллаж грузили последним, прямо с площадки, разбирать не пришлось.
— А холодильник куда? — крикнула вслед Зоя Ильинична. — У нас продукты!
— Продукты в пакет, — сказала Марина, не оборачиваясь.
Первую неделю спали на матрасах. Кровати привезли в четверг с Менделеева — две самые простые, двадцать одна тысяча за обе с доставкой.
Стеллаж Марина собрала в пятницу тем же шестигранником. Даша расставляла книги по цветам корешков и переставила потом ещё три раза.
Игорь позвонил на девятый день.
— Мариш, ну хватит уже. Мать в понедельник уезжает, трубы поменяли. Люда с Валерой ещё в среду свалили. Возвращайтесь.
— Нет.
— Ты из-за кредита? Хочешь, я с матерью поговорю, чтоб она тебе часть отдала. Ну не всё, но тысяч сто пятьдесят найдёт.
— Сто пятьдесят.
— Сколько есть. — Пауза. — Я ж тебя не выгонял. Ты сама ушла.
— Сама.
— Вот и я говорю.
Она положила трубку.
Он позвонил ещё через четыре дня, потом ещё. На пятнадцатый приехал. Марина увидела его от подъезда — стоял не у того подъезда, с пакетом черешни. Держал двумя руками снизу, будто пакет мог прорваться.
— Черешня хорошая, с Затона. Даше отдай.
— Даша черешню не ест с шести лет. У неё от неё сыпь.
Он посмотрел на пакет.
— Забыл.
— Ага.
— Мариш. — Он переступил с ноги на ногу. — Мать говорит, ты сама всё это устроила. А я ей: нет, это она из-за окон.
— Скажи ей, что она права.
— В смысле?
— В том смысле, что квартира её сына, а я жила бесплатно. Пусть так и остаётся. Мне так удобнее.
Он ещё говорил — что кредит закроется в феврале и тогда всё будет по-другому, что расписаться можно, если ей так принципиально, он в общем не против, только не сейчас, а после Нового года.
— Всё?
— Ну, да.
— Тогда пока.
Зоя Ильинична позвонила сама. Впервые за семь лет — сама, со своего номера, в конце сентября.
— Мариночка, здравствуй. Ты не бросай трубку, я по-хорошему.
— Слушаю.
— Тут такое дело. Игорь один не вытягивает, у него машина ещё в кредите. До февраля всего-то ничего осталось, а платёж каждый месяц. Ты бы вошла в положение. Ну хоть половину, хоть десять тысяч, а?
— Сколько платёж?
— Четырнадцать двести.
— А я платила двадцать.
В трубке стало тихо. Секунды на три.
— Ну так это ж на семью шло, — сказала Зоя Ильинична другим уже голосом, быстрым. — Ты и жила там, и стирала, и мылась.
— Мылась, — согласилась Марина. — До свидания, Зоя Ильинична.
Она отключилась, открыла банковское приложение и удалила из шаблонов перевод «Игорь В., 20 000». Потом создала новый автоплатёж: двадцать четыре тысячи, хозяйке квартиры, пятого числа.
