Таисия проснулась от того, что горло саднило, будто по нему прошлись наждачной бумагой, а подушка под щекой была мокрой и горячей. Она потянулась к градуснику на прикроватной тумбочке, сунула его под мышку и закрыла глаза.
Результат ей не понравился: тридцать восемь и семь, и это значило, что планы на день накрываются, а ей так хотелось разобрать наконец антресоли в прихожей и отвезти ненужную одежду в благотворительный контейнер.
Таисия выпила таблетку парацетамола, запила теплой водой из стоявшей на тумбочке кружки и, вместо того чтобы лежать дальше, поплелась в ванную. Она не умела болеть правильно, всегда находилось какое-нибудь дело, которое требовало ее участия.
В ванной Тая долго плескала в лицо холодную воду, а потом вытерлась полотенцем и огляделась. Стиральная машина была забита бельем, на полу валялись носки мужа.
Таисия вздохнула и принялась за уборку: запустила стирку, почистила раковину, протерла зеркало. В процессе она еще раз померяла температуру, когда пошла за постельным бельем, потому что решила, что его надо немедленно постирать, раз уж она все равно на ногах.
В голове все путалось от температуры, мысли скакали и она ловила себя на том, что по нескольку минут стоит посреди комнаты, пытаясь вспомнить, зачем сюда пришла и что держала в руке минуту назад.
Когда с постелью было покончено, машинка мерно загудела, а на кухне закипел чайник, Таисия решила перемерить температуру. Просто чтобы убедиться, что таблетка сработала и можно продолжать геройствовать.
И вот тут выяснилось, что градусника нет ни на стиральной машине, ни на подоконнике, ни на полочке в ванной, ни на тумбочке в спальне, ни на кухонном столе, куда она, по идее, могла его положить, когда заваривала чай. Она обшарила все эти места дважды, потом трижды. Но градусника не было и там
Таисия начала испытывать страх, какой бывает, когда теряешь не просто вещь, а вещь потенциально опасную. Градусник был ртутный, старый, и он уже дважды переживал падения, но стекло, слава богу, выдерживало. Тая прекрасно понимала, что если он разбился, пока она носилась по дому с тряпками и простынями, то ртуть уже растеклась по полу микроскопическими шариками и теперь испаряется, отравляя воздух в квартире. Дышать этим воздухом, все равно что медленно травить себя и мужа, который придет вечером с больницы, где работал врачом, и даже не будет знать, что ходит по зараженному полу.
Она позвонила Михаилу, и он взял трубку после второго гудка. У него как раз было время между обходами, и он, судя по голосу, жевал бутерброд, потому что слова выходили скомканными.
— Миш, я градусник потеряла, — выпалила Тая, пропуская приветствия. — Ртутный, представляешь? Я уже час по дому хожу, ищу, все перерыла, нигде нет. А если он разбился? Ты понимаешь, чем это пахнет?
— Ты в каком смысле потеряла? — переспросил Михаил, прожевывая наконец бутерброд и переходя на нормальный голос. — Ты его с собой по квартире таскала, что ли? Зачем?
— Затем, что я мерила температуру, а потом пошла умываться и убираться, и он куда-то делся! Ты что, не слышишь меня? Я боюсь, что он разбит!
— Так осмотрись, найди осколки, — резонно заметил Михаил, и это спокойствие взбесило Таисию. — Если бы разбился, ты бы уже наступила на стекло или увидела бы эти шарики, они блестят. Скорее всего, ты его просто засунула куда-нибудь, и он лежит себе тихо. Проверь аптечку, или ванную. Ты вечно все в ванной оставляешь.
— Я уже проверила! — почти крикнула она и тут же закашлялась, потому что горло снова напомнило о себе. — Ладно, проехали. Занимайся своими больными.
Она бросила трубку и продолжила поиски, теперь уже методично, комната за комнатой, заглядывая в каждую щель и подсвечивая фонариком на телефоне. Когда она опустилась на колени перед диваном в гостиной, чтобы посмотреть, не закатился ли градусник под него, ее внимание привлек уголок пластиковой папки, торчащий из-под дивана, там, где обычно скапливаются клубки пыли и одинокие носки.
Таисия вытянула папку на свет и с недоумением уставилась на нее. Это была не та папка, в которой они хранили гарантийные талоны и инструкции к бытовой технике, и не та, в которой лежали старые письма и открытки от родственников, а новая, с застежкой-молнией, и к ней скотчем был приклеен конверт из плотной бумаги. Внутри конверта что-то лежало, и Таисия, забыв на минуту о градуснике, открыла его и вытряхнула на диван содержимое: это были листы бумаги, скрепленные степлером, с логотипом банка.
На первом листе крупным шрифтом было напечатано: «Кредитный договор № 4581-П/24», и ниже — сумма, от которой у Таисии потемнело в глазах: два миллиона триста пятьдесят тысяч рублей. Она пролистала дальше и увидела график платежей, с красными пометками и начисленными пенями, и предмет залога, которым выступала их квартира. И в самом низу, на странице с подписями, стояла ее фамилия — «Петрова Т.А.» — и подпись, которую она не ставила. Подпись была похожа на ее собственную, но не совсем: видно было, что ее выводил кто-то, кто старался повторить ее росчерк, но не справился с петлей на букве «Т» и слишком сильно нажал на ручку, отчего бумага в этом месте была продавлена почти насквозь. Рядом с ее поддельной подписью стояла подпись Михаила, его собственная, без сомнений. Таисия слишком хорошо знала этот размашистый, небрежный почерк. Печать банка, и дата, три месяца назад, когда они с Михаилом как раз собирались в отпуск и он сказал, что премию на работе дали хорошую, можно позволить себе поехать на море не в эконом-варианте, а нормально, с хорошим отелем и ужинами в ресторане. Она поверила, потому что привыкла ему верить, и мысль о том, чтобы проверять или сомневаться, даже не приходила ей в голову, идиотке.
Она сидела на полу перед диваном, сжимая в одной руке кредитный договор, а в другой пустой конверт, и пыталась совместить в голове две картинки: Михаила, который по утрам и варит ей кофе с корицей, и Михаила, который подделывает ее подпись на кредитном договоре на два с лишним миллиона и три месяца врет ей в глаза, делая вид, что все в порядке, что деньги есть, что можно позволить себе лишнюю пару туфель или новую кофеварку.
Тая перерыла папку и нашла там еще несколько бумаг: уведомление о просрочке, отправленное банком на адрес квартиры, но, видимо, перехваченное Михаилом, и справку из онкологического центра на имя Петровой Валентины Семеновны — его матери, — датированную тем же периодом, что и кредитный договор, с диагнозом, который Таисия прочитала трижды, прежде чем до нее дошел смысл написанного.
Валентина Семеновна болела уже давно, они знали об этом, но Михаил говорил, что все под контролем, что анализы хорошие, что врачи дают благоприятный прогноз. Таисия верила, потому что очень хотела верить, потому что любила свекровь и не допускала мысли о плохом. А теперь выходило, что все это время он врал и ей, и матери, что лечение на самом деле стоило огромных денег, что благоприятный прогноз был только в его придуманной реальности. А на деле требовалась операция и дорогостоящая терапия, которую не покрывала страховка, и он, вместо того чтобы рассказать жене правду и вместе искать выход, пошел в банк и поставил под залог их общее жилье, подписавшись за двоих.
Она набрала номер мужа снова, и пальцы дрожали. А когда он ответил все тем же спокойным, будничным тоном, каким обычно спрашивал, что купить к ужину, она сказала, почти не узнавая собственного голоса:
— Ты сейчас приедешь домой. Прямо сейчас! Потому что я нашла под диваном папку с кредитным договором на два миллиона триста пятьдесят тысяч, где я якобы расписалась, и со справкой о болезни твоей мамы, о которой ты мне забыл рассказать. И если через полчаса тебя здесь не будет, я звоню в банк и сообщаю, что подпись подделана, а потом звоню в полицию, и ты сядешь, Миша, ты реально сядешь. И никто тебя не отмажет, ни твой главврач, ни твои друзья, никто.
— Тася, подожди, — начал он, и в его голосе прорезалось что-то похожее на страх, на живой, настоящий страх, а не на то вежливое недоумение, с которым он реагировал на ее поиски градусника. — Я все объясню, только не делай глупостей, пожалуйста. Я сейчас приеду. Дай мне двадцать минут.
— У тебя пятнадцать, — отрезала она и положила трубку, а сама осталась сидеть на полу, разложив вокруг себя бумаги, как улики на месте преступления. Градусник, о котором она совершенно забыла, продолжал где-то лежать целый или разбитый, а ей теперь было все равно, потому что даже ртутные пары казались меньшей проблемой, чем то, что она только что узнала.
Михаил появился через двенадцать минут. Тая услышала, как ключ дважды провернулся в замке, как хлопнула входная дверь, как он спешно скинул ботинки в прихожей и сразу прошел в гостиную. По его лицу было видно, что он бежал всю дорогу от метро до дома, потому что дыхание сбилось, а на лбу выступила испарина.
Таисия так и сидела на полу, не шевелясь, и когда Миша вошел и увидел ее, окруженную бумагами, с договором в руках, он замер на пороге, как вкопанный.
— Я слушаю, — сказала Таисия, и голос ее прозвучал на удивление ровно, хотя внутри у нее тряслась каждая жилка. — Объясни мне, как так вышло, что я узнаю о болезни твоей матери, о том, что ты заложил нашу квартиру и подписался моим именем, не от тебя и не от врача, а из-под дивана, где ты хранишь свои секреты, как нашкодивший кот? Ты за кого меня держишь вообще, Михаил?
— Я не хотел тебя втягивать, — начал он, и это было самое дурацкое, что можно было сказать в такой ситуации. — То есть нет, дай я нормально скажу. Маме стало хуже в апреле, гораздо хуже, чем мы думали. Анализы показали, что нужна срочная операция и потом курс препаратов, и все это платно. Счет выставили на такую сумму, что у меня просто земля из-под ног ушла. Я пытался занять, пытался взять кредит как физлицо, но мне одобрили только семьсот тысяч, этого не хватало. А в этом банке требовали поручителя или созаемщика. И я подумал: если я расскажу тебе, ты начнешь переживать, продавать свои украшения, занимать у подруг, а я не хотел, чтобы ты в это влезала, чтобы ты вообще знала, что все настолько плохо. Я думал, что раскручусь, возьму подработки, верну кредит досрочно, и ты никогда не узнаешь.
— Ты подумал? — прошипела Таисия. — Ты подумал, что лучше подделать мою подпись, чем поговорить со мной? Ты подумал, что лучше врать мне каждый день на протяжении трех месяцев, глядя в глаза, про какие-то несуществующие премии, чем сказать: «Тасенька, у нас беда, моя мама умирает, если мы не найдем денег, давай думать вместе»? Ты меня за дуру держишь или за фарфоровую куклу, которая разобьется от плохих новостей? Я твоя жена, Миша, я семь лет твоя жена. Я с тобой и в больницу к твоей маме ездила, и суп ей варила, и памперсы меняла после операции. А ты решил, что я не справлюсь с правдой? Да откуда ты вообще знаешь, с чем я справлюсь, если ты никогда не давал мне шанса?
— Я боялся, — сказал он, и в этом коротком слове было столько беспомощности, что Таисия на секунду даже пожалела его, но тут же одернула себя. Жалость сейчас была неуместна, она мешала думать, мешала пробиться к тому главному, что она должна была понять. — Боялся, что ты уйдешь, что ты не захочешь жить с человеком, у которого долги и больная мать, что ты скажешь: «Знаешь, я на такое не подписывалась». И я решил, что если я все сделаю тихо, то ты и не заметишь, а когда я разберусь с кредитом, мы просто заживем дальше, как жили. Это была глупость, я знаю. Но я думал не о себе.
— А о ком ты думал? — Таисия наконец поднялась с пола и теперь стояла напротив него, сжимая в кулаке злополучный договор. — О маме? Хорошо, допустим. Но ты не рассказал ни ей, ни мне. Ты набрал кредитов, подделал мою подпись, поставил на кон нашу квартиру — квартиру, в которой мы живем, в которой прописаны! — и при этом говорил мне, что все в порядке. Ты вообще понимаешь, что если банк подаст в суд за просрочку, нас выселят? Ты понимаешь, что я теперь тоже должна этот долг, несмотря на то что я его не брала, потому что доказать подделку подписи можно, но на это уйдут месяцы и нервы, а проценты капают уже сейчас? Ты меня не просто обманул, ты меня подставил перед законом, перед банком, перед всеми. И самое смешное, что ты даже не подумал, что я, может быть, смогла бы помочь. Что у меня есть голова на плечах, что я могу зарабатывать, могу продать какие-то вещи, могу договориться о рассрочке. Ты просто все решил за меня, как будто меня нет, как будто я пустое место.
Михаил сделал шаг к ней, но она выставила вперед ладонь, останавливая его, и он замер. Руки у него висели вдоль тела, как чужие, и он выглядел сейчас не как взрослый мужчина, врач, который каждый день принимает решения и несет за них ответственность, а как мальчишка, которого застукали за курением в школьном туалете. От этого Таисии становилось еще горше, потому что она любила его сильным и ответственным, а не сломавшимся и жалким.
— Что нам теперь делать? — спросил он после долгой паузы, и это «нам» резануло ее по сердцу, потому что еще час назад это «нам» было самым естественным словом на свете, а теперь оно звучало как издевка.
— Не знаю, — честно ответила она. — Я сейчас вообще ничего не знаю, Миша. Я знаю только, что ты меня предал. Не с другой женщиной, это было бы проще. Ты предал само понятие «мы». Ты решил, что наши отношения — это игра в одни ворота, где ты принимаешь решения, а я должна радостно хлопать в ладоши и не задавать вопросов. Так вот, я не буду хлопать. Я не знаю, останусь ли я с тобой после этого. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебе верить. Но я знаю точно, что эту проблему с кредитом мы будем решать, потому что квартира и моя. И я не собираюсь оставаться на улице из-за твоей идиотской гордости и твоей идиотской привычки все решать втихаря. Поэтому сейчас ты сядешь и расскажешь мне все от начала до конца: сколько всего долгов, какой процент, кому еще ты должен. И что с мамой на самом деле, какой прогноз, сколько еще нужно денег и что мы можем сделать прямо сейчас. И если ты еще хоть раз попробуешь соврать или что-то утаить, клянусь тебе, я пойду в полицию. Подделка документов это статья, и ты это знаешь не хуже меня.
Михаил кивнул, и они прошли на кухню, и он сел за стол, а она поставила чайник, потому что ей нужно было занять чем-то руки, и где-то через полчаса, когда на столе уже лежали все распечатки, выписки, медицинские заключения и написанный от руки список ежемесячных платежей, Таисия открыла морозилку, чтобы достать лед для компресса — температура снова поползла вверх, — и на пакете с замороженными овощами, аккуратно пристроившись между брокколи и цветной капустой, лежал градусник. Целый, невредимый, с ртутным столбиком, замершим на тридцати восьми и шести.
Тая смотрела на градусник секунд пять, а потом расхохоталась. Не потому, что было смешно, а потому что иначе можно было просто разреветься. Михаил обернулся на ее смех, и она показала ему градусник. Он тоже улыбнулся какой-то вымученной, бледной улыбкой. В этот момент между ними промелькнуло что-то от прежней жизни, но они оба понимали, что прежней жизни больше нет, и теперь будет другая, в которой им придется учиться разговаривать друг с другом по-настоящему, без утайки и фальшивых подписей.
Получится ли, покажет время, и никаких гарантий тут никто дать не мог, кроме, пожалуй, того, что ртутный градусник, пролежав полдня в морозилке, окончательно испортился и показывал теперь непонятно что. И это было, наверное, к лучшему, потому что точную температуру своего тела Таисия и так знала — она горела изнутри, и пламя это не имело никакого отношения к простуде.
