Больше пятидесяти лет, а если точнее пятьдесят два года прожили вместе Тихон с Клавдией в деревне Ветляны. Много чего было в их семейной жизни: большая любовь, двое детей: сын и дочка, уже и внуки взрослые. Больше было счастья, горести обходили стороной эту семью, жили дружно.
Деревня Ветляны стояла на семи ветрах. Дома здесь были крепкие, с резными наличниками, а народ работящий и несуетливый. Тихон с Клавдией хозяйство держали крепкое: корова Зорька, десяток кур, поросёнок Борька, кот Васька толстый и вальяжный, да огород на загляденье. Жили дружно, ссорились редко, а если и случалось, Клавдия ворчала ровно столько, сколько Тихон успевал сходить в сарай за дровами.
Утром они пили чай из красивых чашек, дочь Виктория подарила на их золотую свадьбу, причмокивая и переглядываясь через стол. Тихон вздыхал:
— Клава, опять ты мне сахар в чай положила. Я же без сахара пью.
— Ну-ну, пьёшь, — усмехалась она, — когда я не вижу. А как отвернусь, ложкой из сахарницы черпаешь.
Тихон только головой качал, куда против правды идти? Но чаще всего, особенно по вечерам, когда за окном шумел ветер и завывал в печной трубе, Клавдия задумчиво смотрела на мужа. Смотрела и будто видела его молодым с кудрями из-под кепки, с веснушками на носу и с таким взглядом, от которого у неё дух захватывало.
Так они и начинали. Тихону двадцать один, Клаве – девятнадцать лет. В Ветлянах тогда девок было много, как яблонь в цвету. Клавка Гордеева среди них не самой видной слыла. Фигура ладная, глаза синие, и характер — ого-го! Слова лишнего не скажет, но уже если выдаст, парни в сторону шарахались.
— Боевая девка, эта Клавка, — смеялись над ней старухи, — интересно какой муж ей достанется.
А Тишка — парень тихий, как его имя. Слыл в деревне мастеровым: из дерева мог любую вещь выточить от ложки до прялки. Слова любил обдумывать подолгу, а сказав, не отступался.
Увидел он Клавку на вечёрке в деревенском клубе. Сидела она у окна, подперев щёку кулачком, и глядела по сторонам. Танцевать не пошла, частушки горланить с подружками не стала. Сидела и всё.
Тихон подошёл, мял в руках старую кепку, топтался на месте.
— Клав… а Клав…
— Чего? — она на него глянула исподлобья, взгляд вроде бы ледяной, а на дне тёплое что-то.
— А пойдём… — Тихон запнулся. — Пойдём погуляем… Поговорить надо.
Клавдия усмехнулась не зло, а скорее удивлённо. Встала, одёрнула ситцевое платье в горошек и пошла впереди него, не оборачиваясь. На улице после дождя пахло мокрым деревом и прошлогодними листьями. Тихон молчал так долго, что Клавка не выдержала.
— Чего молчишь-то? — спросила она.
— Я хочу тебя замуж позвать, за меня, — выдохнул Тихон. – Люблю я тебя…давно.
Клавдия замерла.
— Ты… меня любишь? — она покрутила пальцем у виска. – Мы же и не гуляли даже. И не целовались.
— Нацелуемся, — твёрдо сказал Тихон. — Дай срок. Век долгий.
И такая в этих его словах была уверенность, такая спокойная сила, что Клавка вдруг поняла, не шутит. Он всегда так: скажет и не переубедишь.
Свадьбы не было пышной, в то время все жили одинаково, не богато. Зато была краюха хлеба, солёные огурцы из бочки, бутыль самогона, которую притащил дядька Егор, да гармошка Никифора.
Клавин отец — Михаил Гордеев, мужик суровый, придерживающийся старых взглядов, сначала заартачился.
— Как это так? Дочь отдавать без выкупа, без сговора, без посаженых? Нарушать обычаи старинные…
Но Клавдия упёрлась:
— Бать, хочешь, чтобы я вовек не вышла? Буду в девках сидеть возле тебя…
Михаил махнул рукой и ушёл в сени курить махорку. А Тихон к тому времени уже успел ему и дров наколоть, и забор поправить, и сарай перекрыть. Молча. Без лишних слов.
И вот они стоят в сельсовете, Клавдия в белом платье, мать её сшила, благо материал хороший, сатин. На голове венок из полевых ромашек и васильков. Тихон в пиджаке отцовском, который ему велик в плечах, но мешковатость эту никто не замечает.
— Согласна ли? – спрашивает председатель Игнат.
— Согласна, — говорит Клавдия и смотрит прямо на Тихона, синие глаза, как омуты.
— А ты, Тихон?
— Согласный, — кивает Тихон и вдыхает запах ромашек.
Они пьют по глотку из одной кружки, горьковатый самогон обжигает горло. Клавдия морщится, а Тихон улыбается и шепчет:
— Терпи, Клава. Всю жизнь теперь терпеть будем. Вместе.
И она понимает — это не про горечь. Это про то, что теперь они одно целое. Что какие бы ветры ни дули в Ветлянах, а эти двое не разлетятся.
Прошло пятьдесят с лишним лет. Клавдия, нынче уже седая и чуть сгорбленная, смотрела на мужа тоже седого, с большими натруженными руками. Смотрела и видела того парня в кепке, что неловко топтался и предлагал замуж. За свою совместную жизнь Тихон с Клавдией построили большой дом, вырастили двух детей, сына и дочь.
Весна в деревню Ветляны в этот год пришла рано и стремительно, решившая удивить всех. Апрель разгулялся по улице, рассыпая солнечные лучи повсюду, согревавшие дома после зимы, природа проснулась. Снег сошел быстро, обнажив землю, а с крыш капала веселая капель.
Вскоре пришла пора и односельчане приступили к посадке огородов.
…Тот журнал «Умный огород» внук привёз из города специально для деда. Глянцевый, яркий, на обложке огурцы, один к одному, будто их штамповали. Тихон Иваныч сначала крутил его в руках с опаской:
— Ишь ты, бумага-то какая новенькая, пахнущая типографской краской. Научились печатать.
Открыл журнал и зачитался. Сидел на лавочке у крыльца, на нос очки спустил, шевелил губами. Клавдия мимо проходила с ведром очисток для Борьки.
— Чего носом водишь? – спросила улыбаясь, — читаешь, какой нынче огород умный?
— Ты погоди, Клава, — Тихон поднял палец. — Тут пишут, про растения… У них, понимаешь, какие-то биоритмы. И позитивная энергетика. И даже акустическое воздействие, вот такие слова тут написаны.
— Что-что? — Клавдия поставила ведро. — Ты по-русски говори, по-нашенски, не на совещании сидишь.
— А по-русски, — Тихон аж привстал от важности, — по-русски так: растения музыку любят. Ласку любят. С ними разговаривать надо. А ежели им песни петь, так они и вовсе силой наливаются.
Клавдия глянула на него и покрутила пальцем у виска.
Пятьдесят лет с лишним мы с тобой огород садим. И без всякой музыки кормились. И ничего, не померли.
— А теперь лучше будем кормиться, — упрямо сказал Тихон.
Он ещё два дня ходил задумчивый. Перечитывал журнал, почёсывал затылок, прикидывал что-то. А на третий день вышел к завтраку с таким видом, будто генеральский мундир примерил.
— Клавдия, — сказал торжественно. — Мы нынче сеять в огороде будем с песней.
— С какой ещё песней? — Клавдия отставила кружку. — Ты что, горло драть будешь на всю деревню? Соседи и так про нас невесть что бают. А тут ты с концертами…
— Нет, — перебил Тихон. — Я играть буду на гармони. И петь. Тихонечко. Для души. И для растений, значит.
— Господи, — вздохнула Клавдия и перекрестилась. — Дожили. Огородный соловей объявился. Всю жизнь с молитвой сеяла, а теперь…
Но Тихона было не переспорить. Утром, когда Клавдия вышла на грядки сеять морковь, свеклу, он уселся прямо в проходе, развернул гармонь, растянул меха и завёл негромко, тягучее:
«Ой, цветёт калина в поле у ручья…».
Клавдия сначала делала вид, что не замечает. Семена в бороздки сыпала, прихлопывала ладонью, бормотала себе под нос. А Тихон играл и поглядывал на неё хитро.
Когда сажала лук, он заиграл «Катюшу», Клавдия незаметно начала подтягивать, сначала тихо-тихо, а потом и в полный голос:
— Выходила на берег Катюша…
— Оживаешь, — улыбнулся Тихон.
А потом была картошка. Для картошки Тихон исполнил «Смуглянку». И тут уж Клавдия не выдержала в голос подхватила, и даже нога сама собой начала притопывать. А потом он отложил гармонь, они вместе посадили картошку.
Соседи, Петровна с Михеевной стояли, подперев щёки кулаками, смотрели через забор и головами качали.
— Видала, Матрена? — громко шептала Петровна. — Совсем рехнулись Тишка с Клавкой… Гармошку на грядки вытащили.
— И поют, ироды, — вздыхала Михеевна. — А Клавка-то, Клавка! Вся в земле, а выводит рулады, — Матрёна Лыкова покрутила пальцем у виска и ушла в дом, хлопнув дверью.
А Тихон с Клавдией не обращали внимания. Тихон играл, Клавдия сажала капусту и удивительное дело: спина у неё не болела. Ни к вечеру, ни на следующий день. Обычно после первых посадок она три дня лежала на печи с поясницей, причитала, а тут — хоть бы хны.
— Тихон, — сказала она через неделю. — А ведь правда легче работается. Вроде и не работа вовсе. Будто праздник какой.
— Позитивная энергетика, — важно ответил Тихон, тыкая пальцем в журнал.
Пришла осень. Сентябрь выдался сухой и тёплый. Тихон с Клавдией вышли копать картошку. И обомлели. Картошка одна к одной, чистая, крупная, на ладони не удержишь, из руки выскакивает. Морковка сладкая, хрустящая, оранжевая, хоть на выставку. Свёкла, как кулак мужицкий, тёмно-бордовая, с хвостиком тоненьким.
— Мать честная, — прошептала Клавдия, вытирая лоб. — Откуда столько?
Тихон молчал. Он стоял посреди огорода, обводил взглядом грядки и только головой качал. Пришла Петровна через забор заглянула и застыла. Стоит, рот открыла.
— Эт-то что? — выговорила наконец. — У вас что, земля другая?
— Земля наша, — спокойно сказал Тихон. — А подход разный.
Какой ещё подход? — не поняла Петровна.
— Позитивная энергетика, — ответил Тихон.
Клавдия фыркнула в кулак. Петровна ушла ни с чем. А вечером к ним заявился сосед Егорыч с поллитровкой. Молча поставил на стол, молча почесал затылок.
— Тихон, — сказал, — ты это самое… как его… ну, пение это… Ты нас научи. А то у нас картошка нынче с горох.
Тихон развёл руками.
— Егорыч, дело не в пении. Дело в душе. — Егорыч почесал другой бок.
— А душа у меня есть. Гармошки только нет.
— А ты без гармошки, — вступилась Клавдия. — С голоса. Мы когда лук сажали, я ему тихонечко подпевала. И лук вымахал — загляденье. Главное, чтоб от сердца.
Егорыч ушёл, так ничего и не поняв. Но на следующий день над его огородом уже разносилось пение:
— Вот мчится тройка почтовая… — пел Егорыч сиплым голосом, наклоняясь над грядками.
Жена его, Марфа, в окно глядела и крестилась. А к вечеру Клавдия сидела на крыльце, смотрела на усыпанный овощами стол и качала головой.
— Тихон, — позвала она, — а может, это про нас в журнале написали?
Тихон надел очки, повертел журнал туда-сюда, поглядел на фотографии молодых фермеров в чистых комбинезонах.
— Не, — сказал он. — Про нас там нет. У них там всё по-научному. А у нас по любви.
— А любовь, — тихо сказала Клавдия, — она почище всяких наук. Ты прав был: музыка растениям нужна. Да и нам тоже.
И капуста уродилась на зависть всей деревне. И соседи уже не крутили пальцем у виска, а потихоньку заглядывали за забор, слушали да запоминали. Только Петровна всё ворчала:
— Блаженные они, Тихон с Клавкой. С гармошкой по огороду… тьфу, — а на будущий год Петровна сама решила сажать огород с песней.
