Когда Тамара в третий раз за вечер придвинула к себе тарелку с фаршированным судаком и собрала остатки соуса куском хлеба, я перестала резать салат. Она прожевала, тяжело сглотнула и произнесла на всю комнату:
– Верка, ну рыба-то у тебя опять разваливается, а соус – вода. Сразу видно, торопилась. Лишь бы на стол метнуть да отвязаться.
Я сидела напротив и смотрела, как моя младшая сестра Веруня ухватилась за край накрахмаленной скатерти. Она потянула ткань к себе, и рюмка возле Толиной тарелки чуть сдвинулась. Я промолчала.
Толя, муж Веры, сидел рядом с матерью.
Когда Вера пять лет назад расписывалась с Анатолием, она суетилась, расставляла бокалы. Всем гостям повторяла, как ей повезло в пятьдесят один год снова стать женой.
Но очень скоро на Веру повесили прополку чужих огурцов, поездки в аптеку и бесконечные генеральные уборки после семейных застолий. Каждый раз, когда я пыталась вмешаться, сестра утягивала меня за рукав в коридор и шептала:
– Ниночка, ну не надо, мне же с ними жить, Толя расстроится, у него давление.
И я сидела, слушала и молчала. До определенного времени.
***
Все началось три месяца назад, на пятидесятипятилетии Анатолия.
Вера к празднику готовилась так, будто ждала комиссию из санэпиднастанции. В духовке допекался ванильный корж, на сковороде готовился лосось. Она накрутила рулетов, испекла торт, перетерла хрустальные салатники микрофиброй до скрипа.
Тамара Петровна пришла со Светланой. В прихожей свекровь долго, со вздохами, снимала легкие туфли, тяжело опираясь на Верино плечо и жалуясь на отекающие от летней жары ноги, а потом прошла в гостиную. На накрытый стол она даже не посмотрела.
Подошла к старому полированному серванту и медленно, с нажимом провела указательным пальцем по верхней кромке дверцы. Посмотрела на подушечку пальца, потерла ее большим, словно скатывая невидимую грязь.
– М-да, – протянула она. – Толенька, чем же ты дышишь? В наше время бабы с тряпкой спать ложились. Вся твоя аллергия, сынок, от этой пыли.
Вера заморгала, подхватила с края стола соусницу и расплескала его по дороге на кухню. Я отправилась следом.
Там громко шумела вода. Вера стояла у раковины и ожесточенно терла губкой абсолютно чистую тарелку. От кипятка шел густой пар, а руки сестры покраснели.
– Выключи воду, – я сама дотянулась и повернула кран. – Она специально это сделала.
Сестра опустила голову:
– У нее суставы болят. Если я ей слово скажу, она за сердце схватится. Скорую вызывать придется. Пусть говорит, мне не жалко.
Дверь гостиной громко хлопнула. Я, глядя на Веру, мотнула головой: Тамара Петровна, уверенная, что мы вышли на балкон, бесшумно прошмыгнула в коридор и ринулась к маленькому морозильному ларю. Открыла дверцу, выхватила пластиковый контейнер с балыковой нарезкой, который Вера приберегла на вечер, и сунула в свою объемистую сумку.
Вера тоже это видела, но только опустила глаза. А я решила не спускать.
***
На столешнице стояла стеклянная масленка. Я взяла ее, подошла к свекрови Веры и протянула ей.
– Тамара Петровна, вы балычок-то уже спрятали, а масло забыли, – сказала я. – Берите. Раз уж самим в магазин сходить лень.
Свекровь Веры замерла, глаза забегали.
– Это я для Толеньки. Ему домашнее питание нужно…
– Толенька сейчас в соседней комнате сидит. Там и поест, – я тряханула масленкой.
В гостиной скрипнул стул, Тамара Петровна резко развернулась и ушла в комнату. Через полчаса она стала демонстративно массировать виски, и они ушли. Балык, конечно, не отдали. Вера собирала грязную посуду, тихо говоря мне, не поднимая глаз:
– Ну зачем ты так? Толя теперь до выходных будет сквозь зубы со мной разговаривать.
Прошел месяц. Придирки к пыли сошли на нет. Зато Толя ужинал молча, придвигал к себе солонку, если Вера просила ее передать, и уходил спать, пока она еще мыла посуду. Перед воскресными звонками Тамары Петровны сестра убирала звук у телевизора и проверяла, закрыта ли кухонная дверь.
***
Светлана надумала покупать квартиру для взрослой дочери. Денег не хватало. В воскресенье нас снова созвали на семейный обед – теперь уже на той территории. За столом Светлана громко рассуждала о ценах на стройматериалы.
– Мы тут с мамой посчитали, – вдруг сказала она, не глядя на Веру. – Толь, ваши-то деньги лежат? Ну те, что от гаража Веркиного отца? Там ж около пятисот тысяч? Нам бы взнос покрыть, а то банк процент поднимает.
Вера поднесла стакан к губам, но не отпила. Последние три года у нее сильно болела поясница, она тянула ногу при ходьбе. На эти сбережения сестра хотела поехать весной в санаторий подлечиться.
– Свет, – начала она и сразу поставила стакан на стол. – Это же мои сбережения. Мне на лечение надо… На спину. У меня путевка присмотрена.
Светлана громко фыркнула.
– Ой, путевка! Тебе надо уже о вечном думать, Верочка. Юлечке метры нужны, рожать пора, а ты на мази деньги в чулке прячешь. Толя! Скажи жене! Вы одна семья или где?
Толя принялся тщательно тереть губы салфеткой. Он смотрел в тарелку и бубнил под нос:
– Вер, ну правда… Переведешь Свете? Свои же люди. Она потом частями отдавать будет…
Я снова промолчала.
На следующий день в поликлинике, в очереди к терапевту, я встретила первую жену Толи, Елену. Мы не виделись больше десяти лет. Она нервно теребила обтрепанный медицинский полис, волосы были стянуты в тугой пучок. Увидев меня, криво усмехнулась и спросила:
– Как там Вера твоя? Все еще идеальную невестку играет?
Я присела рядом.
Елена рассказала, что тоже пять лет отдавала семье всю зарплату. Когда ей понадобилось долгое лечение, Тамара Петровна назвала ее обузой, а Толик собрал вещи жены и выставил ее вон. Потом Елена вспомнила тетю Катю, за которой раньше ухаживала.
После болезни женщина почти не могла держать ручку, но Тамара привезла нотариуса, и вскоре дом перешел к ней по дарственной.
Елена сохранила копию документа: подпись резко отличалась от той, которую тетя Катя ставила на старых квитанциях. Позже через знакомого юриста Елена официально запросила архивный экземпляр договора у нотариуса, чтобы иметь на руках подлинник с живой подписью, и теперь была готова передать эти бумаги родственникам. В обмен на компенсацию.
– Если Вера зубы не покажет, останется ни с чем, – закончила она.
К концу недели Вера позвонила мне. В трубке был слышен только прерывистый плач. Я приехала. Сестра сидела на диване и смотрела на экран телефона, где светилось банковское уведомление: Анатолий перевел большую часть суммы с их общего счета на карту Светланы. Жене он свой поступок объяснил в прихожей, застегивая куртку:
– Мама сказала, так правильнее.
Я налила стакан воды из-под крана, заставила Веру выпить. Распечатала на ее стареньком принтере два листа бумаги и поехала к Анатолию на работу.
Его офис находился в подвале. Зять был на работе – вчитывался в накладные. Я положила перед ним черновик заявления на развод и перечень документов для раздела имущества.
– Либо завтра до утра на счету Веры лежат все деньги, либо она идет в банк и к юристу. Перевод сестре придется объяснять при разделе. Я не шучу.
Он часто заморгал, и его толстые пальцы потянулись к вороту рубашки. После его звонка Светлана вернула деньги в тот же вечер. Анатолий пришел домой мрачный и с грохотом бросил ключи на тумбочку.
***
Через неделю я дважды ездила по средам на процедуры в клинику возле Бауманской. Оба раза у одного подъезда видела Светлану вместе с Денисом, тренером из ее фитнес-клуба. Его лицо я знала по публичным фотографиям на странице фитнес-клуба, куда ходила Светлана. И хвасталась потом каждому встречному тренировками под руководством личного инструктора. Они входили в дом вдвоем. Я записала адрес и даты, но Вере пока ничего не сказала.
Гром грянул через два месяца, на юбилее Тамары Петровны.
Праздновали в ресторане. На окнах тяжелые бордовые портьеры, в зале неприятный запах парфюма. Собралась вся родня: братья, племянники, несколько старых коллег именинницы. Вера долго не хотела идти, но Толя ходил за ней по пятам, тяжело вздыхая. Она сдалась и купила шелковую шаль глубокого изумрудного цвета в бархатной коробке. В подарок.
За столом стоял гул, звенели фужеры. Когда дошла очередь, Вера поднялась. Она переминалась с ноги на ногу, тихо сказала дежурные слова и протянула юбилярше ленту. Тамара Петровна неспеша потянула за бант. Вытянула изумрудный шелк двумя пальцами, подняла на уровень глаз. Скривила губы и… просто разжала пальцы. Шаль скользнула вниз, упав прямо в тарелку, где лежали остатки жирного соуса от мяса. На изумрудной ткани начало быстро расплываться темное масляное пятно.
Гул в зале стих. Официант у соседнего стола обернулся, нож с подноса упал на скатерть.
– Господи, Верка, – громко произнесла свекровь. – Откуда в тебе эта тяга к дешевке? Опять на рынке синтетику откопала? Могла бы просто конверт положить, раз на вещь приличную ума нет.
Анатолий мгновенно уставился в свою тарелку и принялся ковырять вилкой горошек. Вера схватила салфетку и стала вытирать пятно, но только размазала жир по шелку. Салфетка дважды выскользнула из пальцев. Светлана откинулась на спинку стула и засмеялась, прикрывая рот ладонью с красными ногтями:
– Ой, мама! Трагедия! Актриса погорелого театра!
Я смотрела на испачканный шелк и опущенную макушку Толи. Звуки сделались глухими, будто я закрыла уши ладонями – видимо, давление поднялось. Ворот платья мешал вдохнуть, пришлось оттянуть его пальцем. Я подошла к стойке музыкантов, щелкнула тумблером микрофона. Раздался писк , люди за столами поморщились и обернулись.
– Прошу прощения, – мой голос отразился от стен. – Раз уж наша именинница так ценит дорогие вещи, я добавлю от себя.
Тамара Петровна дернулась, схватив край скатерти:
– Нина! Положи микрофон сейчас же!
Я смотрела на ее старшего брата, дядю Валеру, сидевшего в центре.
– Вы, Тамара Петровна, любите рассказывать, как недоедали с мужем, которого давно нет рядом, чтобы дачу отстроить. А расскажите гостям, куда делся дом вашей родной сестры Кати в Сосновке?
Дядя Валера замер с поднесенной к губам рюмкой.
– Елена сохранила копию договора, оформленного при спорных обстоятельствах. После болезни Катя почти не могла держать ручку, а подпись на документе не похожа на ее прежние автографы. Участок потом продали, и примерно тогда у вашей дачи появился новый фундамент. А родне вы что сказали? Что Катя, помутившись рассудком, отписала дом какой-то женщине незнакомой? Так ведь? Я не знаю, что произошло на самом деле. Пусть родные ваши и специалисты проверят эту историю.
Рюмка в руке дяди Валеры накренилась, содержимое выплеснулось на стол. Он поставил ее мимо блюдца и оперся обеими ладонями о край стола.
– Тома… Это правда? – спросил он.
Тамара Петровна дернула застежку бус и рассыпала несколько бусин по скатерти, но ответить не смогла. Светлана вскочила.
– Замолчи! – завизжала она.
Я перевела взгляд на нее, затем на ее мужа, Игоря.
– А вы, Светочка, объясните мужу, почему по средам ездите не на массаж, а в один и тот же дом на Бауманской вместе с Денисом, тренером фитнес-клуба. Я дважды видела, как вы входили туда вдвоем. Если я ошиблась, вам легко будет это объяснить.
Игорь медленно повернул голову к жене.
– Я ведь спрашивал тебя про эти среды, – сказал он.
Снял обручальное кольцо, положил рядом с ее тарелкой и встал. В зале поднялся шум. Дядя Валера поднял историю с проданным домом, забрал у Елены подлинник дарственной и пообещал отнести его на официальную почерковедческую экспертизу. Игорь взял пальто с соседнего стула и пошел к выходу. Заскрипели стулья. Люди начали суетливо собирать вещи со спинок кресел.
Я выключила микрофон. Подошла к Вере и по одному разжала ее пальцы на спинке стула. Толя приподнялся, открыл рот:
– Нина, ты что наделала…
– А ты сиди, – я посмотрела на него в упор. – У тебя долгий семейный вечер впереди.
Мы с сестрой вышли из ресторана вдвоем.
***
В Вериной квартире теперь на столе стояли палочки корицы, а из всегда приоткрытого окна шел свежий воздух. В углу комнаты лежал аккуратно свернутый сиреневый коврик для йоги. Вера достала заварник, нарезала лимон. Под ее глазами пропали темные круги.
Прежние семейные застолья прекратились. Специалисты подтвердили подделку подписи Кати, и дядя Валера довел дело до конца; часть родственников перестала здороваться с Тамарой Петровной. Она заперлась в квартире, задернула шторы и, по словам Анатолия, целыми днями смотрела телевизор. Светланин муж ушел на следующий день и позже начал раздел имущества. О том, что было между Светланой и Денисом, мне было неизвестно.
Анатолий долго стоял на коленях у Вериной двери. Приносил мятые гвоздики, клялся, что ничего не знал, плакал, размазывая слезы. Но Вера просто посмотрела на его вечно неглаженый воротник, выставила пластиковые чемоданы в коридор и подала на развод.
Мы пили чай.
– Знаешь, Ниночка, – тихо сказала она. – Мне сейчас так легко дышится. Спасибо тебе.
Я промолчала и отломила кусочек овсяного печенья. Каждому свое
