Родня мужа незвано пришла к нам с пустыми руками на ненакрытый стол. Свекровь спросила, чем же я недовольна
Тарелка стояла на верхней полке шкафа, за стопкой чашек, которыми я давно не пользовалась. Я достала её утром, потому что собиралась печь пирог. На краю — тонкая трещина, идущая от ободка к середине. Она появилась двадцать с лишним лет назад. Я помню тот день до мелочей.
Овальная, белая, с бледно-голубым рисунком по краю. Свадебный подарок какой-то дальней тётки мужа. Раньше я доставала её редко — только когда приходили гости. Сейчас гости почти не приходят. Дочь живёт в другом городе и приезжает раз в два месяца, на выходные. Мужа нет уже четыре года.
Я поставила тарелку на стол и долго на неё смотрела. Странная вещь — посуда, пережившая того, ради кого её берегли.
В форточке шевельнулся тёплый воздух. Май в этом году ранний, сирень во дворе уже отцветает, осыпается. Я открыла окно шире. Запах вошёл в кухню — густой, какой бывает только в это короткое время, между маем и началом июня.
И я вспомнила тот день.
***
Январь две тысячи третьего. Мужу исполнялось тридцать семь. Я работала библиотекарем в школе и получала такие деньги, что говорить о них было стыдно. Он за две недели до этого ушёл с завода — там начались задержки, потом сокращения, потом просто закрылась его линия. Дочке было двенадцать.
Я готовилась к этому дню рождения три дня. Точнее, я готовилась найти, из чего его сделать.
В холодильнике лежала курица. Маленькая, синеватая, я купила её на рынке у женщины, которая продавала своих, и торговалась до тех пор, пока та не сбавила сто рублей. На антресолях у меня хранилась банка маринованных огурцов с прошлого лета и банка варенья. Я нарубила два салата — один из того, что нашла, второй из того, что осталось. Поджарила курицу с картошкой. Купила в кулинарии три пирожных — нам троим, по одному.
Тарелку с курицей я поставила в центр стола. На неё пошло почти всё мясо, я оставила себе одно крылышко. Муж пришёл с улицы — он ходил продавать какие-то старые радиодетали — и сел за стол. Дочка нарядилась в платье, которое было ей уже коротко в рукавах, но мы делали вид, что не замечаем.
— Красиво, — сказал он и посмотрел на меня.
Я улыбнулась. Я уже почти села, когда раздался звонок в дверь.
Я подумала: соседка. Соседка иногда заходила одолжить хлеба. Я вытерла руки о фартук и пошла открывать.
На пороге стояла свекровь. За ней — свёкор. За ним — деверь с женой, золовка с мужем, ещё одна золовка без пары, тётка мужа, двоюродный брат с женой и двое их детей. Я считала, пока они входили. Двенадцать человек. С нами получалось пятнадцать.
— А мы решили все вместе, — сказала Нина Сергеевна. — День рождения же. У сына.
— Тридцать семь только, — сказала я.
— Всё равно праздник. Сын ведь.
Она протянула мне букет. Сиреневые гвоздики, штук пять или семь, с подмороженными по краю лепестками. Больше у неё в руках ничего не было. У остальных в руках тоже ничего не было, кроме сумок и пакетов.
Я взяла букет и сказала:
— Проходите.
Что я ещё могла сказать.
***
Я стояла на кухне и смотрела на курицу. Тарелка была обычного размера, и курица на ней — маленькая, синеватая, с торчащим вверх крылышком. Мне нужно было разделить её на пятнадцать частей. Я взяла нож.
В голове у меня щёлкало, как на счётах. Хлеба полбулки. Картошки полтарелки. Огурцов половина банки. Чая в пачке на пять заварок, если заваривать пожиже. Сахара полпачки. Пирожных три.
Я резала курицу очень тонко. Каждый кусок становился всё меньше, и я думала, что если отрезать совсем тонко, то можно сделать вид, что это какая-то закуска, а не основное блюдо. Дочка вошла на кухню и встала рядом со мной. Молча.
— Иди в комнату, — сказала я.
— Мам.
— Иди.
Она ушла.
Я разделила курицу. Перемешала картошку с какой-то зеленью, чтобы её казалось больше — картошки, не зелени. Поставила всё на стол. Села.
Двенадцать пар глаз смотрели на меня. Они уже разлили водку, разрезали хлеб, кто-то открыл огурцы. Свекровь сидела во главе, рядом с сыном. Я оказалась с краю.
— Танечка, а ты чего такая? — сказала Нина Сергеевна.
— Какая? — спросила я.
— Ну, не радостная какая-то. У тебя настроение плохое?
Все посмотрели на меня.
— Нормальное настроение, — сказала я.
— А чего тогда сидишь молчишь?
— Я не молчу.
— Ну вот, опять обиделась.
Деверь поднял рюмку. Он был старший сын, на десять лет старше моего мужа, всегда говорил тосты длинно и складно.
— За нашу семью, — сказал он. — Чтобы всегда так — все вместе, дружно, никого не забывая.
Все выпили. Я тоже подняла рюмку и сделала маленький глоток. Водка была не моя — её принёс свёкор, в пакете, и поставил на стол как-то так, что было понятно: это всем.
— А ты чего недовольна-то? — снова спросила свекровь. — Мы же к Серёже пришли, не к тебе.
Я кивнула. Я улыбнулась. Я встала и пошла за чаем.
***
На кухне я открыла коробку с пирожными. Три пирожных. Я смотрела на них и считала. Три на пятнадцать — это по одной пятой. Я знала, что я не буду их резать. Я знала, что я просто скажу, что пирожных нет. Что мы их не успели купить. Что-нибудь скажу.
Я закрыла коробку и поставила её обратно в холодильник, на самую нижнюю полку, за банкой. Включила чайник. Постояла у окна.
Окно было заклеено на зиму бумагой, и я не могла его открыть. За стеклом было темно, шёл снег. Я стояла и смотрела в темноту, и в голове у меня было только одно: почему я улыбаюсь.
Я улыбнулась двенадцать раз. Я улыбнулась, когда открыла дверь. Я улыбнулась, когда брала букет. Я улыбнулась на тост. Я улыбнулась на вопрос про настроение. Сколько ещё раз я улыбнусь сегодня?
Чайник закипел. Я заварила чай пожиже, потому что заварки оставалось мало, а пить будут все. Поставила чашки на поднос. Понесла в комнату.
— А пирожные? — спросила свекровь.
— Нет пирожных, — сказала я. — Не успели.
— Как же так? День рождения, и без сладкого.
— Извините.
— Да что уж там. Не в этом дело.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я уже хорошо знала этот взгляд. Он был не злой и не добрый. Он был оценивающий, как у человека, который примеряет ткань к окну.
Я разлила чай.
***
Они ушли около полуночи. Я мыла посуду до двух часов ночи. Муж сидел на кухне на табуретке и молчал. Дочка спала уже давно — она ушла в свою комнату ещё до десяти, сказав, что у неё болит голова.
— Прости, — сказал муж.
— За что.
— Ты же знаешь.
Я не ответила. Я мыла тарелку — ту самую, овальную, белую, с голубым рисунком. На ней не было ни крошки от курицы. Они доели всё, до последнего кусочка. И спрашивали потом, нет ли чего-нибудь ещё.
Я мыла её и думала: трещина появилась прямо сегодня. Я её раньше не замечала. Может, она была и раньше. Может, появилась, когда я ставила тарелку на стол. Может, ещё когда я доставала её с полки. Я не помнила.
Я вытерла тарелку и поставила обратно в шкаф.
***
От того января до этого мая прошло двадцать три года. Свекровь умерла в две тысячи одиннадцатом. Я не плакала на её похоронах, и муж мне этого никогда не сказал, но я знала, что он заметил. Свёкор умер раньше. Деверь жив до сих пор, ему сильно за семьдесят, мы не видимся. Золовки разъехались. Дочь выросла, выучилась на врача, родила сына.
Муж умер в двадцать втором году. Я не буду об этом подробно, потому что подробностей я сама себе не позволяю.
Тарелка пережила всех.
***
Лиза пришла около двенадцати. Она живёт в квартире напротив, я знаю её четвёртый месяц — переехала сюда с мужем зимой. Мужу под тридцать, ей двадцать два. Она работает в детском саду воспитательницей. У неё тихий голос и привычка не смотреть в глаза, когда говорит о чём-то важном.
— Татьяна Михайловна, можно я к вам на полчаса.
— Заходи. Чай будешь?
— Буду.
Она села за стол и расстегнула куртку. Лицо у неё было такое, какое я видела когда-то у себя в зеркале и давно забыла. Я поставила чайник.
— Что-то случилось?
— Нет. Не случилось. Просто.
— Что просто.
Она помолчала. Потом сказала:
— Вчера ко мне свекровь пришла. С подругой своей. Без звонка. Я как раз посуду мыла, муж был в магазине. Они сели у меня на кухне и сидели три часа.
— Так.
— А я в халате была. И ничего не приготовлено. И они говорят: ну ты что не накрываешь? Я говорю: я не знала, что вы придёте. А свекровь говорит: а нужно знать. Невестка всегда должна быть готова.
Она посмотрела на меня и наконец посмотрела в глаза.
— Татьяна Михайловна, я что-то не то делаю, да? Я ведь правда не знала, что они придут.
Я налила ей чаю. Поставила перед ней чашку. Подвинула сахарницу.
— А они спрашивали тебя о чём-нибудь?
— Спрашивали. Свекровь спросила, чего я такая хмурая.
Я кивнула.
— И ты что ответила?
— Я сказала, что не хмурая. А она говорит: ну вот, обижаешься опять.
Я молчала какое-то время. За окном была сирень, и запах сирени стоял в кухне густой, плотный, как тогда был запах варёной курицы и чужой водки.
— Лиза, — сказала я. — Они приходят не в гости. Они приходят посмотреть.
— Посмотреть на что.
— На тебя. Как ты держишься.
Она посмотрела на меня долго и серьёзно.
— А как надо держаться?
— Никак не надо. Просто не считай себя виноватой, что у тебя не накрыт стол.
Она опустила голову.
— Я двадцать три года считала, — сказала я. — Двадцать три года.
***
Я встала, открыла холодильник. Достала коробку с пирожными — я купила утром три штуки, одно себе на вечер, два на потом. Я открыла коробку. Достала тарелку с верхней полки — ту самую, овальную, белую, с трещиной по краю. Поставила её перед Лизой. Выложила пирожные на тарелку.
Три пирожных. На двоих.
— Бери, — сказала я.
Она взяла одно. Я взяла второе. Третье осталось лежать в середине тарелки, на голубом рисунке, прямо над трещиной.
Лиза посмотрела на него и хотела что-то сказать. Я покачала головой.
— Пусть лежит.
Она кивнула. Откусила своё пирожное. За окном потянуло сквозняком, и запах сирени снова вошёл в кухню — тёплый, тяжёлый, поздний.
Я смотрела на третье пирожное. Оно было лишнее. Впервые за двадцать три года — лишнее, а не недостающее.
