— Ир, ну ты не начинай сразу.
Ирина поставила сумку на пол в прихожей. Из кухни стучала ложка о кастрюлю — не о тарелку, о кастрюлю. У порога стояли чужие кроссовки, сорок пятый, стоптанные внутрь.
— Витька побудет до весны. Он брат мне. Он один пропадёт. Он же не чужой.
Володя стоял в дверях спальни с телефоном в руке. Двадцать три года вместе, и за двадцать три года она ни разу не слышала, чтобы он говорил так быстро — будто заготовил и боялся забыть.
Ирина прошла на кухню. За столом сидел деверь Виктор, небритый, в майке, и ел борщ прямо из кастрюли. Диетический, без зажарки, сваренный накануне операции и убранный в морозилку на возвращение. Виктор поднял глаза и кивнул. Не поздоровался.
— Приятного, — сказала Ирина.
Он кивнул ещё раз, уже в кастрюлю.
Она открыла холодильник. Куриной грудки на пару нет. Кефир, который врач расписал по стакану на ночь, — пустая бутылка, зачем-то поставленная обратно на полку. Творог ноль процентов лежал непочатый, никому не нужный. На подоконнике две пивные бутылки, и обе не Володины: он пиво не пьёт с девятнадцатого года, желудок.
Ирина закрыла холодильник. Пошла в комнату. Молча.
Двушка сорок восемь метров в Ленинском, Челябинск. Ипотеку закрыли в двадцать третьем, доли по документам две — её и Володина.
— Ир. — Володя шёл следом, но в комнату не зашёл, встал в проёме. — Ты пойми. Оксана его выставила. С рюкзаком, прямо в подъезд. У матери давление, ей семьдесят четыре, к ней нельзя. У Гальки муж не пустит. Ну куда ему?
— Ты меня в больнице навещал два раза, — сказала Ирина. — В оба раза не сказал.
— Так а чего тебя нервировать? Тебе покой прописали.
— Покой, — повторила она.
Ирина достала из сумки выписку и положила на комод. Разгладила ладонью. Щадящий режим, стол номер пять, исключить стрессовые нагрузки, контроль через месяц.
— Ир, ну тебе сорок шесть, ты же взрослый человек. Это на время.
Володя посмотрел в телефон и вышел курить на балкон.
Кухню заняли раньше, чем она успела разобрать больничную сумку
К вечеру Виктор освоился окончательно. Кухонный диван был застелен пледом с их дачи, на спинке стула висело банное полотенце, которым Ирина вытиралась после душа. В раковине стояли три тарелки, кастрюля с присохшим по краю ободком и сковорода.
— Ир, а хлеба нет? — крикнул он, не вставая.
— В хлебнице.
— Так там сухой.
— Значит, нет.
Он вышел в коридор и догнал её у ванной. От него несло перегаром.
— Ир, ты не переживай, я тихо. Я до пятницы просохну и на работу пойду. Володька обещал устроить на базу к Серёге, грузчиком, там без справок берут.
Ирина обернулась.
— Витя, ты вчера тоже без справок пошёл?
Виктор помолчал. Почесал шею.
— Ну ты чего сразу.
— Ничего. Спрашиваю.
Она вошла в ванную и повернула шпингалет. На полочке, где у неё стояли ферменты и урсосан, лежали чужой станок и мыльница. Коробки с таблетками кто-то переставил на стиральную машину, одна упала за неё. Ирина достала её двумя пальцами, вытерла от пыли и поставила на место.
Шов под пластырем тянул на вдохе, как ему и положено на третьей неделе.
Ночью Виктор смотрел в телефоне ролики со звуком. Володя спал. Ирина считала: если не спать до половины третьего, утром давление сто пятьдесят на девяносто, и это её собственное давление, а не пациентки из четвёртой палаты.
Утром на подоконнике стояла третья бутылка. Ирина её не убрала. Пусть стоят, так считать удобнее.
В пятницу Виктор на работу не пошёл. Сказал, Серёга перезвонит.
В тот же вечер Ирина показала Володе направление на контрольное УЗИ — платно, две шестьсот, в поликлинике очередь до октября.
— Ир, потерпи до аванса, а? Числа десятого.
Через полчаса он в прихожей совал брату сложенные купюры. Три бумажки по тысяче. На сигареты и «пока перебьёшься».
В субботу утром Ирина спустилась к мусоропроводу. У бака стояла тётя Люба с третьего, в тапках на босу ногу, с ведром.
— Ир, ты вернулась-то?
— В четверг.
— Ты знай. — Люба поставила ведро. — Он в среду ночью на площадке стоял в трусах, курил. Я в глазок видела. Внуки мои утром выйти в школу побоялись, я их до автобуса сама вела. И полтинник он у меня стрельнул, а потом ещё пятьсот. Ты уж как-нибудь решай, я в подъездный чат писать не стала, всё ж таки родня твоя.
— Спасибо, теть Люб.
— Ты не думай, я не жалуюсь. Информирую.
Днём позвонила золовка Галька. Говорила ласково, минуты три.
— Ир, ну ты потерпи, а? У меня Игорь чужих в доме не переносит, ты же знаешь.
— Чужих, — сказала Ирина.
— Ну Ир.
Вечером Володя принёс палку сырокопчёной в нарядной плёнке и торт из «Магнита» с неоторванным ценником, триста девяносто.
— Ир, ну давай по-человечески посидим. Витька, иди сюда.
— Мне нельзя копчёное, — сказала Ирина. — Стол пять.
— Ну ты кусочек.
— Мне нельзя копчёное.
Виктор сел, отрезал себе сразу треть палки и стал есть без хлеба. Володя разлил чай.
— Ир, у тебя же сердце золотое. Ты же медсестра, ты людей всю жизнь спасаешь. Ну как ты брата на улицу?
Ирина положила ложку на блюдце.
— Володя, у меня после операции швы. Не сердце.
Володя посмотрел в чашку.
— Мать говорит, ты бы хоть месяц потерпела. Витенька устроится, встанет на ноги.
— Витенька, — повторила Ирина.
— Ну а как? Он же младший.
Младшему было сорок четыре.
Свекровь распорядилась квартирой по громкой связи
В воскресенье Володя мыл машину во дворе, а Виктор чистил на кухне картошку. Телефон лежал на клеёнке, на громкой.
— Витенька, ты там как? — Валентина Ивановна шла через кухню в коридор, как из репродуктора.
— Нормально, мам. Картошку вот.
— Руки заняты? Ты громче говори, я тебя на этой громкой плохо слышу, кнопки без очков не вижу.
— Нормально, говорю.
— Ты, главное, не робей. Квартира-то Володькина, он на неё горбатился, он и решает. Ирка пусть попривыкнет. Она женщина холодная, у неё всё по расписанию, а ты потерпи, недолго.
— Мам, она вроде не гонит.
— А и не выгонит! Куда она денется. Своих детей у ней… Мишка в армии, придёт — своя жизнь, а она одна останется, вот и будет к тебе бегать за компанию. Родная кровь — это святое, а невестка что? Невестка приходящая!
— Мам.
— Что «мам»! Я мать! Я вас двоих на ноги подняла, я знаю, что говорю. Ты кушай там нормально, не стесняйся. Она варит — пусть варит, не переломится!
Виктор увидел Ирину в коридоре и потянулся к телефону.
— Мам, я перезвоню.
— И Володьке скажи, пусть ей объяснит! Она в этой квартире не хозяйка, она жена!
Экран погас.
Ирина повесила полотенце на крючок в ванной и закрыла дверь. Аккуратно, без стука.
Утром она села за кухонный стол в семь, когда все спали, и открыла приложение банка. Квартира стоила два четыреста в шестнадцатом. Взнос шестьсот, кредит миллион восемьсот, платёж двадцать четыре восемьсот, закрыли досрочно. Из последних тридцати шести платежей двадцать один ушёл с её карты — те месяцы, когда Володе резали часы и он ездил через раз.
Половина квартиры её. Не по доброте, по документу.
Ирина сделала два скриншота — март и апрель двадцать второго — и убрала телефон в карман халата.
Вместо крика она выложила на стол три бумаги
В понедельник Ирина отработала смену, зашла в ординаторскую к Насте Козловой, с которой восемь лет делила дежурства, и вышла оттуда с распечаткой. Магнитогорский диспансер. Виктор Николаевич, на учёте с двадцать второго года. Три записи, последняя — февраль двадцать шестого.
Дома она разложила на кухонном столе три листа.
Слева — свою выписку.
В середине — распечатку.
Справа — бланк заявления участковому. Незаполненный. Ручку положила поперёк.
— Володь. Витя. Подойдите.
Виктор пришёл первым, с ложкой в руке. Володя за ним, с телефоном.
— Это что? — спросил Володя.
— Читай.
Он взял выписку, посмотрел, положил. Взял распечатку. Читал долго, дольше, чем нужно на восемь строк.
— Ир, ну зачем ты так…
— Квартира долевая, — сказала Ирина. — Наша с тобой, пополам. Вселить в неё постороннего можно только с моего письменного согласия. Устного я тоже не давала. Меня в это время под наркозом возили.
— Он не посторонний! Он брат!
— Он тебе брат. Мне он по документам никто.
— Ир, я, между прочим, эту квартиру тянул.
Ирина открыла приложение и развернула к нему экран.
— Из последних тридцати шести платежей двадцать один с моей карты. По двадцать четыре восемьсот. Числа посмотри, там всё видно.
Володя экран не взял.
Виктор поставил ложку в тарелку. Не бросил — поставил, ручкой вверх.
— Ир, я ж не насовсем, — сказал он тихо.
— До весны. Я слышала.
Володя повертел бланк.
— Ты что, реально в полицию пойдёшь? На родню?
— Я предлагаю два варианта. Первый: завтра Витя едет в центр, я договорилась, там берут по направлению, место есть. Второй: в пятницу я это заполняю, отдаю участковому и дальше подаю в суд на выселение. Выбирай, Володя. Мой выбор — швы держать.
— Ты его сдать хочешь?
— Я хочу выспаться.
Володя ушёл в ванную и заперся. Через дверь было слышно, как он звонит. Сорок минут. Голос то поднимался, то опадал, и один раз он сказал громко: «Мам, ну а я-то что».
Виктор всё это время стоял у окна и смотрел во двор. Потом молча вышел из кухни в прихожую и сел на банкетку, там, где стояли его кроссовки. Просидел так, пока Володя не вышел.
Володя вернулся, посмотрел на три листа и сказал:
— Ир, мама говорит, ты бессердечная.
Ирина не ответила. Собрала бумаги, бланк оставила на столе, а выписку и распечатку убрала в верхний ящик комода.
Ночью роликов со звуком не было.
В центр Виктор согласился в понедельник, Володя отвёз его на своей и вернулся к обеду молча. Через две недели Виктор из центра ушёл, позвонил Володе с чужого номера, попросил на билет и уехал в Магнитогорск. Больше не появлялся. Настя Козлова осенью между делом сказала, что запрос по нему приходил ещё раз, уже оттуда.
Валентина Ивановна звонить Ирине перестала совсем. Володе звонит по субботам, разговаривает на балконе с закрытой дверью. На день рождения передала через сына конверт с тысячей — «пусть купит, что надо». Конверт лежит в тумбочке нераспечатанный. Галька позвонила один раз, спросила, не обиделась ли Ирина, и больше не звонила.
Володя месяц спал в комнате сына — Мишка в армии до ноября, кровать пустая. В сентябре молча перенёс подушку обратно в спальню. Не обсуждали. Плед Ирина постирала и убрала на антресоль, полотенце выбросила.
Тёте Любе Ирина отнесла её пятьсот рублей сама. Та денег брать не хотела, потом взяла и сказала: «Ир, ты правильно». К теме больше не возвращались, только теперь здоровается первая.
Свой запасной ключ Ирина заперла в верхнем ящике комода, а ключик от ящика убрала в косметичку.
