Валентина Сергеевна аккуратно сложила документы в папку и посмотрела на дочь поверх очков.
— Продала. И квартиру бабушкину тоже продала. Ещё вопросы?
— Какие вопросы?! — Марина рухнула на стул, как будто из неё выпустили воздух. — Это же наследство! Это папино, это… это же всё, что от него осталось!
— От него осталось много чего. В том числе и здравый смысл, которым ты, судя по всему, не пользуешься.
— Ты издеваешься? — Марина вскочила, чуть не опрокинув чашку с недопитым чаем. — Мы с Костей уже расписали, кому что достанется! Он давно на дачу глаз положил, ремонт там затеял, крышу перекрыл в прошлом году!
— Значит, зря деньги потратил. Надо было спросить сначала.
Валентина Сергеевна встала, прошла к серванту — тому самому, старому, с потрескавшимся лаком, который стоял здесь ещё при муже, — и достала оттуда конверт.
— Вот. Держи. Твоя доля.
Марина развернула конверт трясущимися руками, увидела сумму, замерла.
— Это… это не половина.
— Это треть. Косте я отправила такую же треть переводом. А оставшуюся треть я оставила себе. На жизнь. Что-то не так?
— Не так?! Мама, ты продала имущество за нашей спиной! Ты хоть с кем-то посоветовалась?
— С кем я должна была советоваться, Марина? — Валентина Сергеевна вернулась к столу, села, спокойно поправила скатерть. — С тобой, которая раз в три месяца звонит спросить, жива ли я ещё? С Костей, который дачу превратил в место для шашлыков с друзьями, а меня туда даже летом не позвал?
— Ты никогда и не просилась!
— А должна была просить своё же?
В комнате повисла тишина. За окном проехала машина, где-то хлопнула дверь подъезда.
— Ты же говорила, что дачу оставишь мне, — тихо сказала Марина. — Ты же обещала.
— Я много чего говорила в своё время. И, знаешь, устала выполнять обещания, которые никому, кроме меня, не в тягость держать. Вам эта дача нужна была раз в год, шашлыки пожарить. А мне каждую весну — тащить туда рассаду и одной прикидывать, где протекает крыша.
— Так надо было сказать!
— Я говорила. Три года подряд говорила. Ты каждый раз отвечала: мама, потом, мама, не сейчас.
Марина прижала конверт к груди, будто он мог провалиться сквозь пол.
— И что теперь? Ты просто… одна? С этими деньгами? В свои шестьдесят три?
Валентина Сергеевна улыбнулась — впервые за весь разговор — и это была не та улыбка, которую ждала Марина.
— А теперь, доченька, я лечу в Сочи. Билет уже куплен. И квартиру себе присмотрела — маленькую, но с видом на море. Так что не переживай за мать. Она наконец-то решила пожить для себя.
Марина ещё долго сидела с конвертом в руках, не решаясь поднять глаза на мать. За окном темнело, а в квартире пахло чем-то знакомым — не то ванилью, не то старой мебелью, которую давно пора было сдать на дачу. Но дачи больше не было.
— Ты серьёзно? Сочи? — переспросила она, не веря собственным ушам.
— Серьёзно. Через неделю улетаю.
— А как же… — Марина замялась, — как же мы? Внуки твои? Ты хоть представляешь, что скажет Костя, когда узнает?
— Представляю, — Валентина Сергеевна снова взялась за папку с документами, будто разговор был закончен. — Скажет то же, что и ты. Может, ещё покрепче выразится, он в отца пошёл, за словом в карман не лезет.
Раздался звонок в дверь. Марина вздрогнула — она ждала этого звонка, боялась его.
— Это Костя, — прошептала она.
— Открой. Не съест же он тебя.
Марина пошла открывать, а Валентина Сергеевна тем временем достала из шкафа небольшой чемодан — потрёпанный, с оторванной ручкой, обмотанной синей изолентой, — и поставила его посреди комнаты. Символ решения, которое было принято не вчера.
В прихожей раздались голоса — сначала тихие, потом всё громче.
— Мам сказала что?! — донёсся голос Кости, и через секунду он уже стоял в дверях гостиной, красный, взъерошенный, в руках всё ещё держал ключи от машины. — Мам, ты продала дачу без нас?!
— Продала, Костенька. И даже не поперхнулась.
— Да как ты могла?! Я туда столько денег вложил! Крышу перекрыл, забор новый поставил!
— Значит, будущий хозяин дачи оценит твои труды. Кстати, приятная молодая семья купила. Дети у них, кажется, как раз в том возрасте, чтобы на качелях кататься.
Костя опустился на стул рядом с сестрой, обхватил голову руками.
— Это какой-то бред. Мам, ты хоть понимаешь, что ты натворила?
Валентина Сергеевна посмотрела на обоих детей — взрослых, испуганных, растерянных, — и в её взгляде промелькнуло что-то, чего они давно не видели. Не вина. Не сомнение. А спокойная, твёрдая решимость человека, который слишком долго откладывал жизнь на потом.
— Понимаю, — сказала она. — Понимаю прекрасно.
Марина подошла к матери с другой стороны, и на мгновение все трое стояли у окна молча, глядя, как во дворе загорается редкий фонарь.
— А если я приеду в Сочи? — вдруг спросила Марина. — Ну, не насовсем. В гости. Ты же не будешь против?
— Против? — Валентина Сергеевна обернулась. — Да я только рада буду. Комнату себе присмотрела с диваном-раскладушкой, специально для гостей.
— Специально для нас? — недоверчиво уточнил Костя.
— А для кого же ещё. Ты думал, я туда любовника завожу? — она усмехнулась, и в этот раз в улыбке было настоящее тепло.
Костя фыркнул, впервые за вечер что-то похожее на улыбку появилось и на его лице.
— Ну мам, ты даёшь.
— Даю, Костенька. И буду давать. Мне терять уже нечего, детей вырастила, мужа похоронила, дачу продала. Осталось только пожить.
Марина посмотрела на конверт в своих руках, потом на мать, и вдруг спросила то, что мучило её весь вечер:
— А ты нас простила? За то, что мы… забывали?
Валентина Сергеевна ответила не сразу. Подошла к чемодану, посреди комнаты стоящему, поправила ручку, обмотанную синей изолентой.
— Прощать нечего, Марина. Вы жили своей жизнью. Я жила своей — только моя как-то незаметно свелась к ожиданию звонков и грядкам на даче. Теперь буду жить по-другому. А вы уж как хотите.
— Мы приедем, — твёрдо сказал Костя. — На Новый год приедем. Все вместе.
— Приезжайте, — Валентина Сергеевна кивнула. — Только билеты сами покупайте. Я теперь экономная — трачу на себя, а не откладываю на всякий случай.
Она подошла к серванту, достала оттуда старую фотографию мужа, аккуратно завернула её в платок и положила в чемодан — единственную вещь, которую решила взять с собой из прошлой жизни.
— Собирайтесь тоже, — сказала она детям. — Мне ещё документы на квартиру подписывать, а вам, наверное, домой пора. У Кости завтра работа, у тебя, Марина, сын из школы возвращается.
Дети переглянулись, будто хотели сказать что-то ещё, но не находили слов. Марина первой шагнула к матери, обняла её — крепко, неловко, впервые за долгое время не по обязанности, а от сердца.
— Спасибо, мам. За то, что не побоялась.
— Не за что, доченька. Это я вас должна благодарить — за то, что заставили меня наконец решиться.
Костя тоже подошёл, обнял мать с другой стороны, и на мгновение они снова стали семьёй — не идеальной, не безоблачной, но настоящей.
Валентина Сергеевна проводила детей до двери, а вернувшись в опустевшую комнату, села на стул у окна и посмотрела на чемодан.
Через неделю она улетала в новую жизнь. Одна — но, кажется, впервые за долгие годы, не одинокая.
