В то утро я гладила Тёмины футболки — не потому что он уезжал, а потому что уезжала я, и мне казалось, что если оставить в его комоде стопку тёплых, ровных, пахнущих утюгом футболок, то с ним ничего не случится за эти четыре дня. Глупая логика, я понимала. Но руки делали своё, а голова считала: две на смену, одна нарядная, носки парами, трусы с машинками отдельно, потому что он их узнаёт по машинкам и сам достаёт.
— Мам, а ты когда приедешь? — Тёма сидел на полу в коридоре и катал по плинтусу маленький красный самосвал, гружёный крышками от фломастеров.
— В пятницу вечером. Три раза поспишь — и я дома.
— А три — это много?
— Три — это как от понедельника до четверга. Помнишь, как долго мы ждали твой день рождения? Вот в три раза быстрее.
Он подумал, наморщив нос точно так, как это делал Олег, и это сходство иногда меня умиляло, а иногда почему-то злило.
— А папа умеет варить макароны?
— Умеет. И я в морозилке котлеты оставила, подписала. И суп. Папа большой, папа справится.
Олег вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем, в трусах и с той утренней помятостью, которая раньше казалась мне домашней и родной.
— Кто тут во мне сомневается? — он подхватил Тёму под мышки, поднял к потолку. — Мы с тобой, брат, четыре дня будем жить как мужики. Пицца, мультики, спать во сколько захотим.
— И вино? — вдруг спросил Тёма.
Мы оба засмеялись. Дети иногда выдают такое, потому что где-то услышали, у бабушки за столом, в рекламе.
— Тебе рано, — сказал Олег и посадил его на плечи. — Тебе компот.
Я застегнула чемодан. Молния на нём заедала на одном и том же месте уже год, и я год собиралась купить новый, и год не покупала, потому что старый ещё «нормальный». Вся моя жизнь тогда состояла из вещей, которые ещё нормальные.
Такси приехало в семь двадцать. Я присела на дорожку, как учила мама. Тёма влез ко мне на колени, обнял за шею, и я вдохнула его макушку — этот запах, который ни с чем не спутаешь, тёплого ребёнка, спавшего всю ночь.
— Слушайся папу. Зубы утром и вечером. Не открывай никому дверь.
— Даже красивой тёте? — спросил он.
— Какой тёте?
— Ну… любой, — он пожал плечами и слез.
Я тогда не придала этому значения. Дети говорят потоком, из этого потока не выудишь смысла. Я поцеловала Олега в щёку, он приобнял меня одной рукой, второй придерживая Тёму за руку у порога, и сказал:
— Не переживай. Позвоню вечером. Езжай спокойно, работай.
Командировка была в Тюмень, на три с половиной дня, с этими бесконечными совещаниями, где половина людей говорит, чтобы отчитаться, что говорили. Я работаю в проектном отделе, занимаюсь согласованиями, и меня отправили закрывать вопрос, который тянулся с весны. Гостиница, синие шторы, вид на парковку торгового центра, чайник, который свистел, как больная птица. Я звонила домой каждый вечер.
В первый вечер трубку взял Тёма.
— Мам! Мы ели пиццу! С колбасой! И папа разрешил не мыться!
— Один разочек можно. А завтра обязательно.
— А ты где спишь?
— В гостинице. Одна, в большой кровати.
— А папа не один, — сказал Тёма, и в трубке зашуршало, будто её выхватили.
— Всё, спать пора, — голос Олега, чуть запыхавшийся. — Мы тут в машинки играем на полу, весь ковёр в дорогах. Как ты?
— Устала. Тут воду в двенадцать отключают, представляешь.
— Дикари. Ну ты держись. Целую.
Я тогда подумала — «папа не один», потому что они с Тёмой вдвоём. Кто ещё-то. Так и подумала, спокойно, и легла спать под свист чайника.
Во второй вечер Тёма был какой-то вялый.
— Ты не заболел?
— Не-а. Я поздно спал.
— Почему поздно?
— Гости были.
— Какие гости?
— Папина коллега. Она красивая. У неё волосы вот такие, — он, видимо, показывал руками, я слышала, как он сопит от старания. — И она смеялась громко.
— А, коллега по работе, — сказала я. — По какому-то делу, наверное, заезжала.
— Она сказала, что я «вылитый папа», — гордо сообщил Тёма.
Что-то во мне тогда царапнуло. Не подозрение даже, а так — заусенец. Коллега, которая заезжает вечером к женатому мужчине, пока жена в командировке, и остаётся достаточно, чтобы ребёнок лёг поздно. Но я отогнала. У Олега бывали рабочие созвоны, документы, он мог что-то распечатывать, кто-то мог завезти бумаги. Я слишком устала, чтобы додумывать.
Трубку взял Олег.
— Что за коллега приезжала? — спросила я как можно ровнее.
Пауза. Короткая, в полсекунды, но я её услышала.
— А, это Ленка с бухгалтерии, акты завозила, горит квартальный. На пять минут заскочила, Тёмка преувеличивает, — он засмеялся. — Он теперь всех «гостями» зовёт, даже сантехника вон гостем назвал.
— Понятно, — сказала я.
Логично. Всё логично. Ленка с бухгалтерии. Акты. Я знала, что у них правда горит квартал. Я легла и почему-то долго не могла заснуть, слушала, как в трубе за стеной шумит вода — та самая, которую ещё не отключили.
Домой я вернулась в пятницу, но не вечером, а раньше — совещание закончили на полдня быстрее, и я успела на дневной поезд, обрадовалась, что застану их, что будет целый лишний вечер. Не стала звонить, решила — сюрприз. Тёма любил сюрпризы.
Я открыла дверь своим ключом в начале седьмого. В квартире пахло борщом — моим борщом из морозилки, значит, разогревали. И ещё чем-то. Духами. Не моими. Сладкими, тяжёлыми, с чем-то ванильным. Я это заметила раньше, чем сняла сапоги.
— Ау! Я дома!
Тишина, потом топот, и Тёма вылетел из комнаты, врезался в меня, обхватил колени.
— Мама приехала! Мама-мама-мама!
Олег вышел следом, в домашней футболке, улыбался, но глаза у него на долю секунды сделались другими — как у человека, который быстро в уме что-то пересчитывает.
— О! А чего не позвонила? Мы бы встретили.
— Отпустили раньше. Соскучилась.
Он обнял меня, поцеловал в висок. От него пахло мылом, недавно мытым. Днём, в пятницу, в шесть вечера человек, который весь день был на работе, приходит и первым делом моется?
Я разувалась и одновременно оглядывала прихожую тем боковым, ничего не выискивающим взглядом, которым женщина за секунду считывает свой дом. Всё вроде на месте. Только на вешалке — я не сразу поняла, что меня зацепило — на нашей общей вешалке висел мой длинный кардиган, а под ним, на полу, стояли не мои тапочки. Гостевые, да, у нас были гостевые. Но они стояли аккуратно, носами к стене, как ставит их тот, кто здесь освоился.
— Голодная? — Олег суетился. — Борща разогрею. Мы твой доели почти, вкусный.
— Давай, — сказала я. — Руки помою.
В ванной на краю раковины лежала моя расчёска, и на ней, в зубьях, я увидела волос. Длинный, светлый, вьющийся. Мои волосы тёмные и прямые. Тёмины — совсем детские, русые, короткие. Я стояла и смотрела на этот волос под лампой, и он мягко блестел, чужой, спокойный, ничего не знающий о том, что он для меня сейчас значит.
Я не устроила сцену. Не знаю, почему. Может, из-за Тёмы, который заглянул в дверь ванной и спросил, будем ли мы вечером играть в «города для машинок». Может, из-за какого-то древнего инстинкта — сначала убедиться, потом бить. Я вытащила волос двумя пальцами, завернула в кусочек туалетной бумаги и положила в карман джинсов. Зачем — не знала. Просто не смогла спустить его в унитаз, будто это было вещественное доказательство, которое нельзя терять.
Ужинали втроём. Олег рассказывал, как они с Тёмой ходили в парк, как катались на карусели, и Тёма поддакивал, но как-то без огонька, ковыряя вилкой борщ. Я смотрела на мужа и не узнавала — не потому что он изменился, а потому что впервые за десять лет смотрела внимательно.
Спать Тёму укладывала я. Мы почитали про крокодила, который боялся дождя, я подоткнула одеяло, легла рядом на краешек, как всегда, чтобы он засыпал под мою руку на своей спине.
— Мам, — сказал он в темноту. — А красивая тётя ещё придёт?
— Не знаю, солнышко. А ты хочешь?
— Не-а. Она заняла твоё место за столом. И из твоей кружки пила. С сердечком.
Я лежала не дыша. Кружка с сердечком — Тёма подарил мне на Восьмое марта, они с бабушкой выбирали.
— А когда это было? — спросила я тихо, так тихо, чтобы не спугнуть.
— Ну… когда мы вино пили. То есть они пили. Я — компот. А потом папа сказал: иди спать, взрослые дела. А я не спал. Я подглядывал из коридора.
— И что ты видел?
Он завозился, устраиваясь удобнее, и сказал буднично, как говорят дети о самых обычных вещах:
— Приходила красивая тётя, они с папой пили вино, думали, что я сплю. А они на кухне сидели близко-близко. И тётя папу целовала. Прямо как ты, когда папа с работы. Только дольше.
В комнате тикали ходики, которые я когда-то повесила, чтобы Тёма учился понимать время. За стеной работал телевизор — Олег смотрел новости. Я гладила сына по голове, ровно, ровно, чтобы рука не выдала, и говорила себе внутри одно слово, спокойно, как диктуют по буквам: так. Так. Значит, так.
— Спи, — сказала я вслух. — Никаких тёть. Мама дома.
Он уснул через пять минут, как обычно, посапывая в подушку, а я лежала в темноте с открытыми глазами и не чувствовала ничего из того, что должна была чувствовать. Ни истерики, ни слёз. Внутри был холод и ясность, будто кто-то протёр запотевшее стекло.
Я не пошла на кухню бить посуду. Я не разбудила Олега скандалом. Я тихо вышла, взяла с полки в коридоре папку — обычную канцелярскую папку на резинке, в которой у меня хранились документы. Я всегда была той занудой, которая держит все бумаги в порядке: свидетельство о браке, свидетельство о рождении Тёмы, договор купли-продажи квартиры, выписки. Я села в кухне, включила маленькую лампу над столом и стала перекладывать листы, как раскладывают пасьянс.
Квартиру мы купили пять лет назад, через год после свадьбы. Двушка на Уралмаше, ничего особенного, но своя. И вот что важно, что я знала лучше Олега, потому что сама всем занималась: первоначальный взнос — почти половину стоимости — я внесла деньгами с продажи бабушкиной квартиры, которую бабушка завещала мне. Личные деньги. Не совместные. Наследство — это личное имущество, и то, что вложено из личного, при разделе можно вычесть из общей массы, если доказать. А доказать я могла: договор продажи бабушкиной квартиры, дата, сумма, и через две недели — договор покупки нашей, тот же порядок цифр. Деньги прошли по цепочке, и цепочка была видна.
Я сидела и в голове уже считала. Не из жадности — я не жадная. Просто когда всё внутри рушится, руки хватаются за то, что можно посчитать. Цифры не изменяют. Цифры не пьют вино с красивыми тётями из твоей кружки с сердечком.
Утром я встала раньше всех. Сварила Тёме кашу, заплела бы косички, если бы он был девочкой, а так просто пригладила вихор. Олег вышел на кухню сонный, потянулся.
— Ты чего в такую рань?
— Не спалось. Слушай, — я поставила перед ним кофе. — Мне надо сегодня отъехать по делам. Побудешь с Тёмой пару часов?
— Конечно. А что за дела в субботу?
— К юристу, — сказала я и посмотрела ему прямо в глаза. — По рабочему вопросу. Согласования.
Он кивнул, ничего не заподозрив, и это почему-то было самое обидное — что он так спокоен, так уверен, что дома всё по-прежнему, что борщ доеден, тётя ушла, следы смыты, жена ничего не знает.
Юрист был не по рабочему вопросу. Юрист была моя однокурсница Света, которая давно ушла в семейное право и вела приёмы даже по субботам, у себя в маленьком офисе с фикусом и кулером. Я пришла, села, положила перед ней папку и сказала:
— Мне нужно развестись. И я хочу понимать, как всё будет с квартирой и с Тёмой.
Света налила мне воды, не задавая лишних вопросов.
— Ребёнок несовершеннолетний?
— Пять лет.
— Тогда только через суд. ЗАГС отпадает, при несовершеннолетних детях развод оформляется в судебном порядке, даже если оба согласны. Муж будет согласен?
— Не знаю. Не спрашивала ещё. Он пока не в курсе.
Света посмотрела на меня поверх очков.
— Марин. Прежде чем идти дальше. Ты уверена? Иногда приходят на эмоциях, а через неделю…
— Он приводил её домой. При ребёнке. Тёма видел, как они целовались на кухне. Пил компот, пока они пили вино. Из моей кружки. — Я услышала свой голос со стороны — ровный, чужой. — Я неделю назад ещё гладила его футболки. Я уверена.
Света кивнула и стала говорить по делу, и мне стало легче — от слов «исковое заявление», «место жительства ребёнка», «раздел совместно нажитого». Это были твёрдые слова, за них можно было держаться.
— По ребёнку, — говорила она, — при разводе место жительства определяет суд, если родители не договорятся. У нас нет закона, что ребёнок автоматически с матерью, но на практике маленьких детей чаще оставляют с мамой, если мама не пьёт, работает, есть жильё и всё в порядке. У тебя всё в порядке?
— В порядке.
— Тогда шансы высокие. Но готовься, что он может упереться — иногда мужья цепляются за ребёнка не из любви, а чтобы давить. Дальше алименты: на одного ребёнка — четверть дохода. Если у него белая зарплата — легко, если серая — сложнее, будем считать от прожиточного минимума хотя бы.
— А квартира?
— Вот это интереснее. Куплена в браке?
— Через год после свадьбы.
— Значит, по общему правилу — совместная, делится пополам. Но, — она подняла палец, — ты сказала про бабушкину квартиру.
Я разложила перед ней договоры. Света читала внимательно, водила ручкой по строчкам, кивала.
— Так. Смотри. Наследство — это твоё личное имущество, раздел на него не распространяется. Ты продала унаследованную квартиру и в течение двух недель вложила эти деньги в первоначальный взнос. Если получится доказать, что именно эти, личные, деньги пошли в покупку — а тут цепочка видна, даты близкие, суммы бьются, — то эту долю суд может признать твоей личной и вычесть из общей массы. Тогда пополам делится не вся квартира, а только та часть, что куплена в браке на общие деньги. Практика по таким делам есть, Верховный суд такую позицию поддерживал. Но нужны все бумаги, выписки со счёта, чтобы видно было движение денег.
— Выписки я подниму. Счёт тот же.
— Умница, что не закрыла. — Света откинулась на стуле. — Марин, честно скажу: ты одна из немногих, кто приходит ко мне с папкой, а не с истерикой. Обычно наоборот.
— Истерика будет потом, — сказала я. — Сейчас некогда.
Мы просидели часа полтора. Света набросала план: сначала я собираю документы, поднимаю выписки, потом подаём исковое — сразу и о расторжении брака, и о разделе, и об определении места жительства ребёнка, чтобы не бегать по судам три раза. Она предупредила, что это займёт месяцы, что будет неприятно, что Олег, скорее всего, наймёт своего юриста и начнётся торг.
— И ещё, — сказала она уже в дверях. — Не выясняй с ним отношения на кухне под запись эмоций. Не угрожай, не кричи. Всё, что скажешь в сердцах, может выйти боком. Просто сообщи факт. Хочешь — я сама с его юристом потом.
Домой я ехала на трамвае, смотрела в окно на серый мокрый Уралмаш, на людей с пакетами, на женщину, которая тащила за руку упирающегося мальчика, и думала, что вот ещё вчера утром я была из тех, у кого «всё нормально». Ещё нормальный чемодан, ещё нормальный муж, ещё нормальная жизнь.
Олег встретил меня вопросом, что на ужин. Тёма показывал новую башню из «Лего». Я приготовила макароны, покормила сына, уложила его на дневной сон, а когда он уснул, села напротив мужа за тот самый кухонный стол.
— Нам надо поговорить.
Он сразу подобрался. Мужчины чувствуют этот тон.
— Что случилось?
— Кто такая красивая тётя со светлыми волосами, которая пила вино из моей кружки, пока я была в Тюмени?
Я смотрела, как меняется его лицо. Сначала — попытка удивиться, поднятые брови, «какая тётя». Потом, когда он понял по моим глазам, что я знаю, и знаю не предположительно, — что-то обвалилось. Он потёр лицо ладонью.
— Марин. Это… это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? Скажи, что я думаю.
— Это ничего не значило. Один раз. Ну, пару раз. Она правда с работы, мы… это просто так вышло, я не хотел, это глупость, вино, ситуация…
— Ты привёл её в дом. Где спит наш сын.
— Тёма спал!
— Тёма всё видел, — сказала я. — Всё, Олег. Он видел, как ты её целовал. Он мне сам рассказал. Спокойно, между «крокодилом, который боялся дождя» и «спокойной ночи». Наш пятилетний ребёнок рассказал мне, как папа целовал тётю на кухне. Ты понимаешь, что ты сделал?
Он молчал. Потом начал говорить — быстро, сбивчиво: что это ошибка, что он всё осознал, что это больше не повторится, что он любит меня и Тёму, что не надо рубить сплеча, что подумай о ребёнке, ребёнку нужен отец, полная семья, что все ошибаются, что он готов на что угодно, к психологу, куда угодно.
Я слушала и понимала: я не чувствую к нему ненависти. Ненависть — это ещё связь. А у меня внутри было пусто и чисто, как в комнате, из которой вынесли мебель.
— Я подала на развод, — сказала я. Соврала на полдня — заявление я ещё не подала, но подам в понедельник, значит, почти правда. — Через суд, потому что у нас ребёнок. Тёма останется со мной. Ты сможешь его видеть — я не собираюсь отбирать у него отца, он ни в чём не виноват. Про квартиру поговорят юристы.
— Какие юристы? — он вскинулся. — Ты уже к юристам бегала? Пока я с ребёнком сидел, ты…
— Да. Пока ты сидел с ребёнком, я думала о том, как этот ребёнок будет жить дальше. Кто-то же должен был.
— Квартиру пополам, — сказал он вдруг жёстко, и вот тут я его наконец узнала. — Всё пополам, как положено. Не выдумывай.
— Половину первоначального взноса я внесла бабушкиными деньгами. Наследство. Это моё личное. — Я говорила его же тоном, ровно. — Так что не совсем пополам, Олег. Но это пусть считают юристы. Я не хочу об этом на кухне.
Он смотрел на меня так, будто впервые видел. Наверное, впервые и видел — не жену, которая гладит футболки, а человека, который умеет считать.
Дальше было долго и некрасиво, как Света и обещала. Была неделя, когда Олег то умолял вернуть всё назад, приносил цветы, плакал по-настоящему — я даже не думала, что он умеет, — то в другой день писал сообщения, что я разрушаю семью, что я мстительная, что из-за меня Тёма вырастет в неполной семье и это будет на моей совести. Была та самая «красивая тётя», которая, оказывается, не знала, что он женат — так он ей говорил, что «в разводе, ребёнок с бывшей». Она позвонила мне сама, узнав правду, и извинялась, и я слушала её молодой испуганный голос и не могла даже злиться — она была просто ещё одной, кому он соврал.
В понедельник я отпросилась с работы на час и поехала в банк — тот самый, где пять лет лежал мой счёт, с которого уходили деньги на квартиру. Мне нужна была выписка о движении средств за тот месяц, когда продалась бабушкина квартира и вносился взнос. Девочка в окне, совсем молоденькая, долго не понимала, зачем мне бумаги пятилетней давности.
— За такой срок — это архивный запрос, — сказала она. — Готовится несколько дней. И платно.
— Хорошо. Готовьте. Мне нужно, чтобы было видно: вот пришла сумма от продажи квартиры, вот через десять дней ушла на счёт продавца по договору. С печатью.
— А это для чего, если не секрет?
— Для суда, — сказала я, и она посмотрела на меня с тем уважительным испугом, с каким молодые смотрят на чужую взрослую беду, которая когда-нибудь придёт и за ними.
Через четыре дня я забрала толстую пачку листов с синими печатями. Цепочка была видна как на ладони: дата продажи, сумма, десять дней, дата взноса, та же сумма минус мелочь на комиссию. Света, когда я привезла ей это, только присвистнула.
— С такими выписками нам будет что показать. Личные деньги в чистом виде. Молодец, что счёт не трогала.
— Я вообще редко что трогаю, — сказала я. — В этом, наверное, и была ошибка.
Была та самая «красивая тётя». Она позвонила мне сама через полторы недели, вечером, когда я мыла посуду.
— Марина? Это… это Алёна. Я… мне очень стыдно, но я должна вам сказать.
— Слушаю, — я вытерла руки, села.
— Он говорил, что вы в разводе. Что живёте отдельно, что ребёнок остался с вами, а он снимает квартиру. Я не знала, что вы… что это ваш дом, что вы вместе. Я бы никогда, понимаете? Никогда.
Голос у неё дрожал, молодой, лет двадцати пяти, не больше.
— А кружка? — зачем-то спросила я. — Вы пили из кружки с сердечком.
— Что? — растерялась она. — Я… не помню. Он налил, я не смотрела…
— Неважно, — сказала я. — Спасибо, что позвонили. Правда спасибо. Вы ни в чём передо мной не виноваты. Он врал вам так же, как мне. Просто теперь вы это знаете раньше, чем я.
Она заплакала в трубку, а я сидела и слушала чужие слёзы и думала: вот ведь как. Двух женщин обманул одинаково, а мы даже поругаться толком не можем — не за что.
Был суд, точнее, будет — процесс только начинался, когда я собирала эти бумаги. Света подала иск: расторжение брака, определение места жительства Тёмы со мной, алименты, раздел имущества с выделением моей личной доли. Олег нанял юриста, юрист прислал возражения, всё пошло по кругам, как и должно было.
А Тёма… Тёма ничего не понимал про иски и доли. Он спросил только один раз, через неделю:
— Мам, а мы теперь с папой не будем жить вместе?
Я села перед ним на корточки, взяла его тёплые ладошки в свои.
— Мы с тобой будем жить вместе. Всегда. А папа будет жить отдельно, но он твой папа, он будет тебя забирать, водить в парк, вы будете кататься на карусели. Просто мы с папой будем как два дома. Понимаешь?
— Как у Мишки из группы?
— Как у Мишки, да.
— А у Мишки два дня рождения, — сообщил он. — Один с папой, один с мамой. И два подарка.
— Вот видишь.
Он подумал и, кажется, успокоился. Дети умеют перекладывать большое в понятное. Два дома. Два дня рождения. Он не знал ещё, что бывает больно, и я молилась про себя, чтобы это знание пришло к нему как можно позже и как можно легче.
Иногда вечером, уложив его, я доставала из ящика ту папку. Не для того, чтобы что-то читать — всё уже было у Светы, копии. Просто держала в руках эти листы: свидетельство о браке, где мы оба ещё смеёмся где-то за кадром того дня; свидетельство о рождении Тёмы, где я всю ночь не спала, потом держала его, красного и орущего; договор на квартиру, которую мы выбирали вдвоём, ходили по пустым комнатам, и Олег говорил: «Тут будет его комната», показывая на маленькую с окном во двор.
Тот светлый волос я так и не выбросила. Он до сих пор где-то в кармане тех джинсов, которые я больше не ношу. Иногда я думаю, что надо бы наконец постирать их и забыть. А потом думаю — пусть лежит. Не как обида. Как напоминание себе: я тогда не закричала. Я села и посчитала. И это, наверное, спасло не только квартиру.
В пятницу — ту же самую пятницу через неделю — я снова гладила Тёмины футболки. Две на смену, одна нарядная, носки парами. Он в этот раз никуда не уезжал, я тоже. Просто мне захотелось, чтобы в его комоде лежала стопка тёплых, ровных, пахнущих утюгом футболок. Глупая логика. Но руки делали своё, а в голове было тихо-тихо, как бывает после того, как прошёл дождь, которого кто-то очень боялся.
Тёма катал по коридору свой красный самосвал, гружёный крышками от фломастеров, и напевал что-то без слов. За окном темнело, во дворе зажглись фонари, и жизнь, ещё вчера казавшаяся мне кончившейся, оказалась просто другой. Не хуже. Не лучше. Другой.
— Мам, — окликнул Тёма из коридора, не отрываясь от самосвала. — А ты больше не поедешь в командировку?
— Если поедешь — то с тобой, — сказала я. — Возьму тебя. Будем жить в гостинице, где чайник свистит как птица.
— Как больная птица?
— Как больная, да. Ты запомнил.
— Я всё запоминаю, — сказал он серьёзно, и я на секунду замерла с футболкой в руках, потому что знала: это правда. Он запомнил и красивую тётю, и вино, и кружку с сердечком. Просто пока не понимал, что именно запомнил. И моя работа теперь была в том, чтобы, когда он поймёт, рядом был человек, к которому не страшно прийти с любым вопросом.
Утюг щёлкнул, отключаясь. Я сложила последнюю футболку. И подумала, что, может, всё-таки куплю наконец новый чемодан — тот, с заедающей молнией, я больше в руки не возьму.
