Кольцо он достал не из кармана, а из хлебницы.
— Ты чего в хлебнице шаришь? — Тамара как раз вытирала стол.
— Я его туда утром положил. Пока ты за творогом ходила. — Николай Петрович стоял посреди её кухни с бархатной коробочкой в руке и вид имел такой, будто сам не ожидал, что до этого дойдёт. — Думал, к вечеру достану. А потом смотрю — ты этот стол уже третий раз протираешь. Значит, нервничаешь. Значит, чувствуешь.
— Я просто стол протираю, Коля.
— Ну да. Ну да. — Он всё-таки открыл коробочку. — Тамара Ивановна. Выходи за меня.
Она села. Не изящно, а как садятся, когда ноги решают за тебя, — на угловую табуретку, которую они с ним же в прошлом году и подкручивали.
— Тебе шестьдесят три, — сказала она зачем-то.
— Шестьдесят четыре в марте.
— А мне пятьдесят восемь.
— Я в курсе, я тебе на прошлый день рождения весы покупал электронные, ты ещё ругалась.
— Я ругалась, что дорогие.
— Ты ругалась, что я угадал, что тебе их хотелось. — Он поставил коробочку на стол и подвинул к ней, как солонку. — Тома, давай без вот этого. Мы с тобой два года ходим как школьники. Ты меня борщом… прости, ты меня котлетами кормишь, я тебе полки перевешиваю. У тебя дочь в Красноярске, у меня двое здесь. Мне надоело в одиннадцать вечера обуваться и ехать через полгорода. Я хочу утром встать и чтобы ты была на кухне. Всё.
— Всё, — повторила она.
— Всё. Я не поэт. Ты знала, на что идёшь.
Тамара взяла кольцо. Простое, белого металла, с маленьким камушком — тысяч на сорок, не больше, и ей от этого стало тепло, потому что если бы он притащил что-то дорогое, она бы испугалась.
— Давай я его пока не надену, — сказала она.
— Почему?
— Потому что я два года себе не разрешала даже думать. А ты сейчас за четыре минуты.
— Ну так я долго готовился. — Николай Петрович усмехнулся в бороду, которой у него не было, просто привычка такая — усмехаться куда-то вниз. — Надевай. Оно тебе по размеру, я у Люськи спрашивал, у соседки твоей, она мне твою нитку от халата выдала.
Она надела.
Потом они пили чай и решали, когда. Он говорил — в ноябре, зачем ждать. Она говорила — весной, чтобы дочь могла приехать в отпуск. Он говорил — весна это ещё полгода обуваться в одиннадцать вечера. Она смеялась, и смех был какой-то не её, молодой и глупый, и ей было неловко от этого смеха, но остановиться она не могла.
В половине девятого в дверь позвонили.
— Ты кого-то ждёшь? — спросил он.
— Никого.
Она пошла открывать, всё ещё с этим смехом в горле.
На пороге стояли Игорь и Света. Сын и дочь. Игорь — лет сорока, в куртке, с папкой под мышкой. Света — помладше, тридцать семь, с сумкой через плечо и с лицом человека, который всю дорогу репетировал.
— Тамара Ивановна, здравствуйте. Мы недолго, — сказал Игорь.
— Проходите… Коля, это к тебе.
— Это к вам, — поправила Света.
Они вошли не разуваясь — Игорь дошёл до кухни в ботинках, потом заметил, вернулся, снял. Николай Петрович встал из-за стола.
— Вы чего это? Договорились же — в субботу все вместе.
— Пап, сядь, — сказал Игорь.
Он сел.
Игорь положил папку на стол, ровно на то место, где четыре часа назад лежала коробочка. Раскрыл. Достал бумаги — сшитые, в файле, с закладками из жёлтых бумажек.
— Тамара Ивановна, мы вас уважаем, — начал он. — Правда. Вы отцу очень хорошо делаете, мы видим. Он ожил. Он даже таблетки стал пить, а он их пятнадцать лет в форточку выкидывал.
— Не выкидывал, — сказал Николай Петрович.
— Выкидывал. — Игорь повернул бумаги к Тамаре. — Это брачный договор. Мы его у нормального юриста делали, не сами из интернета скачали. Посмотрите, пожалуйста. Там ничего страшного, там всё по-честному.
Тамара стояла. Не садилась.
— Тринадцать пунктов, — сказала она, посмотрев на последнюю страницу.
— Двенадцать по сути, тринадцатый — про порядок изменения, — уточнила Света. — Тамара Ивановна, вы не думайте. Это не против вас.
— А против кого?
— Ни против кого. Это просто чтобы потом… — Света поискала слово и не нашла нормального. — Чтобы потом никто ни к кому.
Тамара всё-таки села и стала читать. Читала она медленно, как читают документы люди, которые тридцать лет отработали в бухгалтерии треста и знают, что смысл всегда в мелком.
Квартира на Восьмого Марта — добрачное имущество Николая Петровича, супруга на неё не претендует. Дача в Полянах — не претендует. Машина, «Лада», восемнадцатого года — не претендует. Гараж в кооперативе — не претендует. Вклад — не претендует. В случае расторжения брака стороны расходятся с тем, с чем пришли. Супруга отказывается от права на обязательную долю в наследстве.
— Вот это, — Тамара положила палец на седьмой пункт, — вообще-то так не работает.
— Что не работает? — напрягся Игорь.
— Отказ от наследства заранее. От обязательной доли отказаться вперёд нельзя, это в брачный договор не запихивается. Ваш нормальный юрист должен был вам сказать.
Игорь посмотрел на сестру. Света посмотрела на папку.
— Нам сказали, что этот пункт… что он как выражение воли, — сказала она. — Что он на суде будет учитываться.
— Не будет. — Тамара перевернула страницу. — Но вы не переживайте, я всё равно ни на что не претендую.
Она сказала это спокойно, и от этого спокойствия в кухне стало хуже, чем если бы она кричала.
— Дата, — сказала она через минуту. — Тут внизу дата составления.
Игорь молчал.
— Вторник, — сказала Тамара. — Позавчера.
— И что? — спросил Игорь.
— Коля мне предложение сделал сегодня в четыре часа дня.
Тишина.
— Мы знали, — тихо сказала Света. — Папа с нами советовался. В прошлые выходные. Он спросил, как мы отнесёмся.
Тамара повернулась к Николаю Петровичу.
Он смотрел в чашку. Потом встал.
— Я на балкон, — сказал он. — Душно.
— Коля.
— Я на минуту, Тома. Проветрюсь, вернусь, и мы всё спокойно…
Он вышел. Дверь на балкон он за собой прикрыл — не хлопнул, аккуратно прикрыл, и это было хуже хлопка.
Дети смотрели на Тамару. Тамара смотрела на прикрытую дверь и думала не про квартиру, не про гараж, не про тринадцать пунктов. Она думала о том, что вот оно, вот это чувство, она его уже знает, она его двадцать лет знала с первым мужем: тебе объясняют, где твоё место, а тот, кто должен бы вмешаться, выходит проветриться.
— Тамара Ивановна, — Света придвинулась. — Вы поймите. Мама два года умирала. Мы её вдвоём с Игорем таскали, папа не мог, он ломался сразу, он выходил в коридор и стоял. Мамина квартира, она же на папу оформлена, но она мамина, мама её от завода получала. И дача — мама сажала. Мы не про деньги. Мы про то, что там всё мамино.
— Я понимаю.
— Вы не обижаетесь?
— Я не обижаюсь, — сказала Тамара. — Вы всё правильно делаете.
Игорь выдохнул с облегчением. Он был из тех людей, которые слышат слова, а не то, что под словами.
— Ну вот, — сказал он. — Я же говорил, Тамара Ивановна разумная женщина. Так вы подпишете?
— Ручку дайте.
— Нет-нет, вы почитайте спокойно, мы не торопим, — заторопился он. — Вы возьмите себе экземпляр, там два. Потом у нотариуса надо будет, это обязательно, без нотариуса не действует.
— Я знаю, что без нотариуса не действует.
Балконная дверь открылась. Николай Петрович вернулся, потирая руки.
— Ну что, всё решили?
— Всё, пап. Тамара Ивановна согласна.
— Ну а я что говорил! — обрадовался он. — Тома у нас не такая. Тома — золото.
И посмотрел на неё с такой гордостью, будто она сдала экзамен, о котором ей не сообщили.
Дети ушли в десятом часу. Игорь на прощание пожал Тамаре руку двумя своими, Света неловко приобняла и сказала: «Вы к нам приезжайте, у меня Данька с Настей вас в прошлый раз спрашивали». Тамара сказала: приеду.
Дверь закрылась.
Николай Петрович пошёл на кухню, налил себе чаю, сел и сказал:
— Вот молодёжь, а. Дожили. Я, значит, сначала кольцо в хлебницу, а они мне — папку на стол.
— Коля.
— Да ты не расстраивайся. Я им завтра позвоню, я им скажу пару слов.
— Коля, сядь ко мне и послушай.
Он сел.
— Дело не в бумаге, — сказала Тамара.
— Как не в бумаге? Бумага и есть. Ну хорошо, — он взял папку, — вот тебе бумага.
И разорвал. Не эффектно — папка была плотная, сшитая, рвалась плохо, он её мял и дёргал, и в итоге получилась куча смятой бумаги, а он раскраснелся и тяжело задышал.
— Вот. Нет бумаги. Довольна?
— Коля, второй экземпляр у Игоря.
Он посмотрел на измятую кучу. Потом на неё.
— Ну так я и второй порву.
— Дело не в этом. — Тамара сложила руки на столе. — Дело в том, что ты с ними советовался неделю назад. Ты сел и спросил у них разрешения жениться. Мне ты ничего не сказал. И сегодня, когда они пришли с этой папкой, ты вышел на балкон.
— Мне душно стало!
— Ты вышел на балкон.
— Тома, ну ты передёргиваешь. Я, во-первых, не разрешения спрашивал, а по-человечески, они всё-таки дети. Во-вторых, я вышел на три минуты, у меня, знаешь, в голове шумит, мне врач говорил не заводиться. В-третьих… — он поискал третье и не нашёл. — В-третьих, я же вернулся!
— Вернулся, — согласилась Тамара.
— Ну! — Он хлопнул ладонью по столу, довольный, что аргумент сработал. — Слушай, а давай я вот что сделаю. Давай я сам договор составлю. Свой. Где всё будет по справедливости. И им покажу — вот, дети, отец решил, отец в своём доме хозяин. А?
— Коля.
— Что «Коля»? Тебе не нравится мой вариант? Ты скажи, чего ты хочешь, я сделаю.
Она открыла рот. И закрыла.
Потому что ответить «я хочу, чтобы ты один раз за меня встал» было можно, и она это потом скажет, скажет несколько раз, — но она уже видела, как он в ответ потянется за ручкой.
Он и потянулся. Взял со подоконника — нет, с полки, где у неё стояли счета за свет, — взял карандаш и стал на обратной стороне смятого листа писать: «Пункт 1. Квартира».
В субботу был обед у Светы.
Стол накрыли в комнате, Данька с Настей — семь и одиннадцать — крутились вокруг, Игорь резал мясо, зять Светы, Валера, молчаливый и хороший, включил телевизор без звука. Тамара принесла запечённую курицу с картошкой, и Света трижды сказала «ой, ну зачем вы».
Сели. Выпили компот — Николаю Петровичу с давлением ничего другого и не полагалось, так что и остальным налили компот, и он этим был явно доволен, будто это он всех перевоспитал.
— Дети, — сказал он, — у нас с Тамарой Ивановной новость. Мы в ноябре женимся.
— Мы знаем, пап, — сказал Игорь.
— Ну знаете, а я объявляю. Так положено.
— Поздравляем, — сказала Света и правда искренне, она подняла свой компот.
Потом Настя, одиннадцатилетняя, спросила:
— А тётя Тамара теперь бабушка будет?
— Нет, — сказала Света быстро. — У вас бабушка одна.
— А кто она будет?
Пауза.
Тамара смотрела на Николая Петровича. Он ел картошку.
— Она будет тётя Тамара, — сказала Света. — Она и так тётя Тамара, всё хорошо.
— Правильно, — сказал Николай Петрович. — Бабушка у вас одна, Валентина Сергеевна, царствие ей небесное.
И положил себе ещё курицы. Той самой, которую Тамара привезла.
Она молчала до самого дома. В машине он рассказывал, что Валера ему обещал помочь с гаражом, и что гараж, наверное, надо продавать, потому что зимой он там не появляется, а взносы плати.
— Тома, ты чего молчишь?
— Думаю.
— О чём?
— О том, что я в этой семье буду тётя Тамара.
— Ну а как тебя должны называть? Мамой? — он засмеялся. — Игорю сорок лет.
— Меня не дети должны называть. Внуки спросили, кто я. И ответила Света.
— Ну и правильно ответила.
Тамара повернула голову и стала смотреть на дорогу.
Второй раз было через две недели, у него в квартире. Игорь заехал за какими-то документами на гараж и задержался. Пили тот же компот.
— Пап, ты с нотариусом определился? — спросил Игорь.
— С каким нотариусом?
— По договору.
— А, — Николай Петрович махнул рукой. — Я тот договор порвал. Я сам новый пишу.
— Пап.
— Что «пап»?
— Пап, ты же понимаешь. — Игорь сказал это тихо, не обидно, а именно как говорят с человеком, которого любят и не считают взрослым. — Ты же понимаешь, что тебе этого лучше не касаться. Ты напишешь, а потом это в суде рассыпется. Дай мы сделаем.
И Николай Петрович — при Тамаре, которая сидела напротив, — сказал:
— Ну делайте.
Вот и всё. Два слова.
Тамара встала, собрала чашки и понесла в мойку. Игорь ей ещё крикнул вслед: «Тамара Ивановна, да вы не мойте, ну что вы!»
Третий раз был даже не разговором.
В поликлинике, куда она его повезла, потому что с утра он сидел на диване серый и держался за голову, врач — молодая женщина с усталым лицом — посмотрела показания и сказала ровно:
— Двести на сто десять. Николай Петрович, вы препараты как принимаете? Через день? Ну вот поэтому. Это не курс, это постоянно, ежедневно, до конца. Сейчас полежите, снимем, и я вам распишу.
— Ежедневно, — повторил он с сомнением.
— Ежедневно. И соль убрать.
Он лежал в процедурной, а Тамара сидела в коридоре, и тут приехал Игорь. Влетел, весь белый.
— Что? Что говорят?
— Давление. Ничего страшного, сбивают.
— Почему вы мне сразу не позвонили?!
— Я позвонила, Игорь. Я вам первому позвонила.
— А. — Он сел рядом, отдышался. — Извините. Извините, Тамара Ивановна. Спасибо вам.
И он правда был благодарен, и правда хороший был мужик, и Тамара понимала, что он сейчас искренне, и что он завтра снова принесёт папку, и что оба этих Игоря — один человек, и ничего тут не порвётся, как та сшивка.
Из процедурной вышел Николай Петрович — порозовевший, довольный, что живой.
— О, сын! Ты чего приехал? Я в норме. Тома, ну вот чего ты меня притащила, я говорил — само пройдёт.
— Пап, тебе надо таблетки пить.
— Я пью.
— Ты через день пьёшь.
— Я по самочувствию.
Гараж он продал в октябре. Сам, без Тамары, — просто вечером сказал: продал, триста двадцать, деньги на счёт положил, отложим на свадьбу и Свете на кухню дам, у неё гарнитур сыпется.
— Это твои деньги, — сказала Тамара.
— Наши будут.
— Коля, это твои деньги. Я в кооператив ничего не вносила и не претендую. И на квартиру не претендую, и на дачу. Я тебе это в первый вечер сказала и повторю хоть у нотариуса, хоть где.
— Ну вот! — Он даже обрадовался. — Ну так в чём проблема-то тогда?
Она села напротив него.
— Коля. Я подпишу что угодно. Хоть тринадцать пунктов, хоть тридцать. Мне не нужно твоё имущество, мне пятьдесят восемь, у меня своя двушка, пенсия через два года и дочь, которая мне сто раз говорила «мама, переезжай». Мне от тебя ничего не надо материального. Совсем ничего.
— Так а чего надо-то?
— Мне надо, чтобы ты один раз, при них, сказал: это моя жена.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Скажу.
— Не после свадьбы. Сейчас. Чтобы ты сказал Игорю: сынок, договор мы подпишем, потому что так правильно, но Тамара — моя жена, и решаю я, и в моём доме она хозяйка. И внукам чтобы сказал: это не тётя Тамара, это бабушка Тамара, и если вам не нравится — привыкайте.
— Ну про бабушку это перегиб, Тома.
— Почему?
— Потому что у них бабушка Валя была. Ты же не хочешь Валю… ну…
— Я Валю не трогаю, — сказала Тамара. — Я двадцать лет с человеком прожила, который тоже всегда находил причину, почему нельзя. У него теща была причиной, потом дети, потом начальник. Он никогда не был против меня, Коля. Он просто ни разу за меня не встал. Я это знаю на вкус.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я не он.
— Я знаю.
— Я тебя люблю.
Он сказал это просто, без подготовки, и у Тамары что-то сдвинулось, потому что от него таких слов было слышно за два года раза три.
— Я тебя тоже, — сказала она. — Поэтому и говорю.
— Тома. — Он положил свою руку на её. — Я всё понял. Я всё улажу.
Он позвонил им в тот же вечер. При ней, специально при ней, чтобы она слышала. Поставил телефон на середину стола и включил громкую связь.
— Игорь. Значит так. Я тебе говорю один раз.
— Пап, ты чего кричишь?
— Я не кричу! Я говорю! Вы мне тут устроили — папка, договор, юрист! Я вам что, недееспособный? Я вам отец! Я ещё гараж продал и вам, между прочим, денег дал!
— Пап, при чём тут гараж.
— При том! Я в своём доме хозяин! И я вам обоим говорю: вы мне Тамару не трогайте! Понял?
— Понял, пап. Давление померь.
— Не смей мне про давление!
— Пап. — Игорь вздохнул в трубке. — Мы её и не трогаем. Мы её любим. Мы с Светкой рады, что она у тебя есть. Мы просто маму защищаем. Мама уже ничего не может, а мы можем.
Николай Петрович открыл рот, посидел так и сказал:
— Ну… ну да. Ну ладно. Ладно, сын. Всё, пока.
Он нажал отбой.
— Вот, — сказал он Тамаре с облегчением человека, который вынес мешок картошки. — Я всё уладил. Всё, вопрос закрыт.
Тамара смотрела на телефон, лежащий между ними.
— Ты сказал «не трогайте Тамару», — сказала она.
— Сказал.
— Ты не сказал «это моя жена».
— Тома. — Он поморщился. — Ну мы ещё не женаты. Что я, врать буду?
Она встала и пошла в комнату, где стояли её нестиранные шторы, снятые в прошлую субботу, — и зачем-то стала их складывать.
Он пришёл с папкой двадцать шестого октября. Новая папка, синяя, и он её нёс перед собой на вытянутых руках, как торт.
— Тома! Тома, иди сюда!
— Что?
— Ты садись. Садись. — Он раскрыл. — Вот. Смотри. Я с Игорем три вечера сидел, и с юристом их я тоже разговаривал, по телефону, сорок минут. И мы всё переделали.
Он перелистнул к закладке.
— Вот, читай. Пункт девять. «В случае смерти супруга за супругой сохраняется право пожизненного проживания в комнате площадью двенадцать целых четыре десятых квадратных метра». Это меньшая комната, где у меня сейчас книги. Понимаешь? Тебе комнату оставили! Игорь сначала вообще не хотел, я на него голос повысил, и он согласился. Тома, я выбил тебе комнату.
Он смотрел на неё. Честно, открыто смотрел, с гордостью, ожидая — ну?
— Двенадцать метров, — сказала Тамара.
— Двенадцать четыре! Она хорошая, тёплая, там батарея под подоконником новая, я сам менял.
— В квартире, которая мамина.
— Ну… юридически моя, но по-честному мамина, да. Поэтому и трудно было! Ты пойми, я же за тебя воевал!
Тамара положила руку на синюю папку. Не открыла, не закрыла — просто положила.
— Коля, скажи мне одну вещь. Когда ты с ними три вечера сидел — ты хоть раз сказал: ребята, вопрос в другом? Что не про комнату речь?
— Так я и говорил! Я говорил: Тамара Ивановна не про имущество! Я им прямо сказал: она бескорыстная женщина!
— И они что?
— А они говорят — тем лучше, значит подпишет без проблем.
Он это произнёс и даже не запнулся.
Тамара встала, прошла в коридор, в прихожей у неё на полке лежала бархатная коробочка — она её не выбросила, держала там, потому что кольцо снимала, когда чистила картошку. Сейчас она сняла его с пальца и положила в коробочку. И вернулась.
— Коля, — она поставила коробочку на синюю папку, ровно посередине. — Я не выйду за тебя.
Он посмотрел на коробочку. Потом на неё. Потом опять на коробочку.
— Из-за комнаты?!
— Нет.
— Тома, я тебе две комнаты выбью! Я Игорю сейчас позвоню, я ему…
— Не надо звонить.
— Так а что надо?! — Он развёл руками, и в этом жесте не было ни хитрости, ни жадности, а была самая настоящая, полная растерянность. — Тома, я всё сделал! Я договор порвал! Я свой написал! Я на детей кричал! Я комнату выбил! Что я ещё мог сделать, скажи мне, что?!
— Ничего, — сказала Тамара. — Ты и правда сделал всё, что мог.
— Так а тогда почему?!
Она подумала, как объяснить, и поняла, что объяснять третий раз — это уже про неё, а не про него.
— Потому что мне не нужен человек, который меня защищает от своих детей. Мне нужен был человек, который со мной. А ты меня всё это время делил между ними и собой и очень старался, чтобы всем было удобно.
— Я старался! — обрадовался он подтверждению.
— Да, — сказала она. — Ты старался.
Он ушёл около десяти. Папку забрал — сунул под мышку, как Игорь в первый вечер, так же точно. Коробочку с кольцом положил в карман куртки и сказал от двери:
— Я его не понесу сдавать. Пусть лежит. Ты подумаешь.
— Хорошо.
— Ты завтра позвони.
— Хорошо, Коля.
Она закрыла за ним дверь и постояла в коридоре.
Потом пошла на кухню, вытащила из хлебницы засохший кусок батона, выбросила и вымыла хлебницу.
Он звонил ещё дней десять. Говорил, что Игорь готов вообще убрать седьмой пункт, что Света зовёт на обед, что таблетки он теперь пьёт каждый день, вот честное слово, ежедневно. Один раз сказал: «Тома, ну я же не подлец». Она ответила: «Ты не подлец, Коля». Он обрадовался и ещё минут пять рассказывал про юриста.
А в январе Люська-соседка, та, что выдавала ему нитку от халата, столкнулась с Тамарой у лифта и сообщила: Николай-то Петрович твой всем во дворе говорит, что ты ему отказала из-за метража. Не сошлись, говорит, в метраже.
— Ну пусть говорит, — сказала Тамара и нажала пятый этаж.
