…Я вышла из издательства и обкатанным маршрутом двинулась в кафе – надо было перекусить перед библиотекой. Был ветер, а потом он стихал, и тихо, зябко становилось на душе. И оттого, что задорно бубнило рекламное радио в маленьком зальчике, что еда была самой простой и дешёвой, что напротив, через дорогу, на столбе висел аккуратный плакат «Настоящие герои» с фотографией офицера, воюющего на Украине, стало так грустно, что позже, когда я шла к метро и ехала в нём, я не смогла сдержать слёз.
Уныние пополам с глубокой, вселенской печалью захватило меня. Неверие «в оптимизм». Всегда с началом тёплых дней меня забирала странная, необъяснимая тоска. Когда-то я любила кино, фестивали, премьерную суету, и, возвращаясь светлыми вечерами с показов, вдруг начинала остро чувствовать безнадежность и тупиковость происходящего. Всё это, для кого-то значимое, «событие года», «звёздный час» представлялось почему-то гигантской фикцией, воронкой пустоты.
И, да, предчувствие не обмануло — искусственный мир рухнул. Он оказался плоским, одноразовым. Уцелело только живое, человеческое. И то — не везде.
Я подумала, что мир «после нас» будет так же прекрасен, как и прежде, но я уже не смогу о нём рассказать. Потому что даже сейчас временами меня охватывает такое дикое отчаяние, что я не знаю, что делать.
Я шла мимо могучих акаций, трава под ними была застелена сетчатыми камуфляжными полотнищами. Деревья ликовали, объятые страстью жизни, цветов было так много, что некоторые из падали мне под ноги. Это были высохшие, но не потерявшие формы «белой акации гроздья душистые». Мёртвые цветы тоже были красивы. Как бывают красивы наши чувства, «засушенные в слове» и перенесённые на бумагу.
Я шла и думала, что когда-то весь мир, который был в моих руках, всё, что я накопила в своём сердце, весь цвет моей души я принесла тому, кому любила, положила, трепеща от счастья, к его ногам. И вот теперь весь внешний, благополучный, комфортный и богатый город ничего для меня не значил — без любви. Зачем мне всё — без главного?
Был день рождения Пушкина. В величественном здании библиотеки, как в храме, я провела этот вечер, молясь делу, которому служила с детства, — книгам. Бюст Льва Толстого был на стене справа от меня, Достоевского — слева… Были Пушкин, Гоголь, Маяковский, Горький. Отчаяние моё то переходило в раскаяние, то в надежду, то в холодное приятие грядущего ужаса.
А на улице было так зелено, весело, на большой круглой клумбе тянулись ввысь желтые головки тюльпанов. А небо было уже вечерне-тяжелым будто серый гранит, и лишь рубиново-кровавая звезда Кремля расцвечивала его.
После нас! Нарядная, беспечная толпа струилась вокруг меня. «Вы будете жить после нас, будете ходить в библиотеки, чтобы поклониться «мощам» — в сущности, омертвелым, закостеневшим строкам, в которые вдохнуть жизнь может только человек и ещё что-то — неуловимое, непередаваемое», — тихо говорила я бурлящему человеческому потоку, и сердце моё сжималось от боли.
Но после, в светлых сумерках, когда я возвращалась домой, я даже порадовалась своему страданию. «О, до сих пор душа моя слепою не стала, а тоскует и горит…» Давно уже не было со мной такого тайно-беспричинного страдания. Оно было из другого мира — невидимо-властного, того, без которого я уже не смогу жить.
Нигде я не встречала таких красивых людей, как в литературе. Ни в политике, ни в бизнесе, ни среди артистов. Есть только один путь «пропаганды литературы» — быть красивой личностью, красивым человеком, писать настоящую прозу — и тогда ты будешь нужен, интересен, в тебе будет свет истины. По-другому… Не знаю, как по-другому. Надо беречь слово. А как его убережешь? Если, с одной стороны, льются потоки елейной лжи, а с другой тебя убеждают – слово ничего не значит, «ничего не стоит», искусственный интеллект всё напишет. Ну, положим так. Но зачем же тогда лгать, если слово якобы ничего не значит?!..
Нужно непременно сказать в литературе новое. Это обязанность таланта.
На следующий день неожиданно рано, в два часа дня, у меня вдруг окончилась работа, и я могла уйти домой. И вдруг страстно захотелось в храм — без повода, по душевной потребности. Ближайшей была церковь Большое Вознесение, которую я любила — из-за Пушкина. Здесь он венчался. И пока я шла, прислушиваясь к себе, вдруг поняла, что очень люблю Москву — город великолепия и монументальности, головокружительных карьер и славы. Всё здесь мне дорого, как, допустим, парижанину Париж, а лондонцу Лондон; жаль, конечно, что не довелось побывать ни там, ни там; да ведь и Пушкин нигде не был!.. Из нынешних «заграниц» он посетил только Кишинёв и Одессу. А я и там не была. Да что там, я даже Оренбурга не видела, степей, крепостей, пугачёвских мест… Ну уж, в Оренбург надо бы съездить… Может, будет туда дорога, – думала я.
В этот день — тёплый, чуть ветреный, свежий, Москва была особенно хороша довольством налаженной, благополучной жизни. Лениво, не спеша, катили дорогие авто, сверкая блестящими боками и тонированными стёклами, на посольстве Турции гордо реял красный флаг со звездой и полумесяцем, цветущие девушки, ухоженные, в тщательно продуманных нарядах, спешили по своим делам, устремлённые и сильные; и буйная сирень отцветала за кованой массивной оградой, горьковатый её аромат смешивался с запахами дорогого, богатого города. Всё было чисто, грустно и ясно здесь, на мощеных плиткой тротуарах, на узких улочках исторического центра, а где-то за это спокойствие и благополучие гибли люди… Не спали, не мылись, сливались с землёй, спасаясь от обстрелов и дронов. О чём они думали в последние мгновения своей жизни? Что они поняли, постигли на этой войне?
Под высокими свободами храма, в одном приделе у креста склонился беломраморный ангел, в другом сиял в восходящих золотых лучах крест. Неужели и моя молитва будет услышана?.. «Божечка, миленький, не оставляй нас, помогай!»
В сущности, единственная логика, которая просматривается в моей жизни, логика пути. Может, я действительно избранная? Или у каждого есть этот путь, просто многими он не осознан?
Шла, в смятении и раздумье, мимо музея Гоголя, и дальше, к Остоженке, и удивлялась – шикарная жизнь кипела вокруг! Тут и там афиши зазывали на концерты, выставки, благотворительные акции, экскурсии, занятия спортом. В это уютное, неиссякаемое благополучие как-то вписывались и гигантские транспаранты, приглашающие в войска служить по контракту, напоминающие, что «мы вместе». Рекламные образы выглядели глянцево, привлекательно. Молодцеватые, мужественные парни, обаятельно улыбаясь, убеждали, что «есть такая профессия», «достойная работа», «стабильность», «светлое будущее».
Изнанка войны — контуженные, безумные, безногие, безглазые, а то и вовсе куски тел, которые привозят в закрытом гробу — здесь не существовала, не предполагалась… Что-то кинематографически-фестивальное, почти праздничное проглядывало в этой рекламной роскоши, пряталось за снимками широкоплечих десантников и суровых спецназовцев.
Московское довольство исподволь, всем ходом своей налаженной жизни исторгало из огромного чрева кофеен, ресторанов, клубов, бутиков тех, кто по собственной воле решил вплотную приблизиться к смерти — своей и чужой. Это были опасные для буржуазного благополучия люди, ментально непонятные самодостаточному социуму.
«Царство Божие внутри нас». Ну, может, не всё царство, а его уголок, но теперь-то, когда жизнь и била, и дарила, кажется, понятно, о чём речь.
Жизнь, как самолёт, идёт «на посадку» – с той высоты, на которую она была поднята творчеством. Да, оглядываясь назад, можно сказать, что только любовь управляет стихиями: дождями и метелями, государственными потрясениями, жизнью и смертью… Даже так: жизнью и смертью! Сколько сил было этому отдано!.. Найдутся ли ещё для новых испытаний?!
Этим «бытовым», «чувственным», личным, тайно-интимным, спрятанным от чужих глаз мы отодвигаем смерть, в очередной раз пытаясь спасти мир, погрязший в самоликвидации.
В метро на глаза попадались только красивые, радостные и благородные лица.
«Я уйду, а они – останутся».
Сладкая штука – жизнь!
