— Геночка, совсем я плохая стала, — жаловалась в трубку Римма Васильевна, и Геннадий включил громкую связь, чтобы жена тоже послушала. — Давление скачет, к вечеру ноги как колоды, а ночью лежу и воздуха не хватает.
— Мам, а врач что говорит? — забеспокоился Геннадий.
— Врач говорит, что в моём возрасте только море и поможет, — тяжело вздыхала свекровь. — Таблетками меня уже не поднимешь, так прямо и сказал.
Надежда в это время складывала в сумку формочки для песка и надувной круг с уточками, купленные для внучки. Какое море имеет в виду свекровь, Надежда знала и без объяснений: на всю родню море было одно, в посёлке под Ейском, где остался дом её родителей. Три года назад, когда мамы не стало, Надежда приняла наследство и с тех пор проводила там каждый отпуск. Римма Васильевна за эти три года ни разу туда не съездила и называла дом не иначе как «Надькина развалюха». А когда Надежда на мамины сбережения перекрывала крышу, свекровь звонила сыну и советовала не давать жене закапывать деньги в песок.
— Ты же слышала, маме совсем плохо, — повернулся к жене Геннадий, когда разговор закончился. — Может, возьмём её с собой? Всё равно едем, а ей воздух, море, и мы рядом, если что.
— У нас там две комнаты и веранда, — напомнила Надежда. — Десятого числа Кирилл привозит Соню на две недели, я ей уже кровать купила и матрас новый. Где твоя мама жить будет?
— Ну как-нибудь разместимся, — неуверенно говорил Геннадий. — Мама же не чужой человек, ей весной восемьдесят исполнилось. Может, это вообще её последнее лето.
Про последнее лето Надежда слышала лет двадцать подряд. Римма Васильевна прощалась с жизнью всякий раз, когда ей что-то было нужно от сына: то забор на даче поправить, то кухню переклеить, то Ларисе, младшей дочке, денег занять. По имени невестку свекровь за тридцать один год так ни разу и не назвала, у неё Надежда всегда была «эта» или «твоя». А на свадьбе Римма Васильевна громко сообщила гостям, что Гена мог бы найти себе и поинтереснее.
— Гена, твоя мама мой дом всю жизнь сараем называла, — сказала Надежда. — С чего вдруг ей туда захотелось?
— Так врач же велел, — удивлялся муж. — Ты что, думаешь, она притворяется?
— Я думаю, что твоя мама умеет болеть очень вовремя, — отвечала Надежда.
Геннадий обиделся и два вечера ходил по квартире молча, вздыхал и демонстративно звонил матери справиться о здоровье. Римма Васильевна охала в ответ так, что было слышно и без громкой связи. На третий вечер Надежда сдалась.
— Две недели, Гена, — предупредила она. — И Соню я не отменю, пусть твоя мама сразу знает, что в доме будет ребёнок.
— Конечно, мама детей любит, — обрадовался муж.
***
За свекровью заезжали в Россошь — она жила недалеко от трассы. Римма Васильевна ждала у подъезда в восемь утра, рядом с ней стояли огромный чемодан на колёсиках, две клетчатые сумки, складной стульчик и отдельный пакет с тонометром. Провожала мать Лариса, и для дочери тяжелобольной женщины она выглядела подозрительно довольной.
— Вы там маму берегите, — наставляла она брата. — Ей теперь, врач сказал, только у моря и жить.
— Мы на две недели едем, Ларис, — поправила её Надежда.
— Ну да, ну да, на две недели, — быстро согласилась золовка и заторопилась домой.
Пока Геннадий укладывал багаж, из одной сумки выскользнул яркий купальник в крупных маках, с неоторванным ценником. Надежда подняла его и протянула свекрови.
— Это Лариска купила, — поджала губы Римма Васильевна. — Сказала, вдруг я ноги в водичку опущу. Я-то и не собиралась.
— Ноги в водичку за три тысячи двести, — прочитала ценник Надежда.
— Не твоё дело, сколько дочь на мать тратит, — отрезала свекровь и уселась на заднее сиденье.
Первые три часа Римма Васильевна стонала. Её укачивало, у неё ломило поясницу, Геннадий то слишком гнал, то еле тащился, а радио она велела выключить, потому что от музыки у неё поднимается давление.
Под Ростовом заехали в придорожное кафе. Римма Васильевна долго изучала меню, а потом заказала солянку, котлету по-киевски с пюре, компот и эклер с собой.
— Мам, тебе же нельзя жирное, — растерялся Геннадий, когда официантка всё это принесла.
— В дороге можно, — спокойно отвечала свекровь, придвигая к себе солянку. — В дороге организм сам разберётся, что ему нужно.
После обеда Римма Васильевна заметно повеселела, перестала стонать и начала задавать вопросы.
— Гена, а дом этот на кого записан? — поинтересовалась она.
— На Надю, мам, это же от её родителей, — ответил сын.
— Так вы в браке живёте, значит, общее, — рассудила Римма Васильевна.
— Наследство не делится, Римма Васильевна, — не оборачиваясь, сказала Надежда. — Мне нотариус это ещё три года назад объяснил, когда я документы оформляла.
— Больно умные все стали, — проворчала свекровь. — Нотариусы у неё.
Добрались только к вечеру, потому что больная требовала останавливаться каждый час, то ноги размять, то кукурузу у бабушек на обочине купить. У калитки их встретила тётя Люба, соседка и мамина подруга ещё со школы, которая все три года присматривала за домом.
— Надюша, приехали, — обрадовалась она. — А это кто с вами?
— Свекровь моя, Римма Васильевна, — представила Надежда. — Подлечиться приехала.
— Мать Гены, — поправила свекровь, выбираясь из машины. — Сына моего дом тоже, между прочим.
Тётя Люба промолчала, но по её лицу Надежда поняла, что этот вечер соседка запомнит надолго.
***
Утром Надежда проснулась в семь и первым делом пошла проверить свекровь. Накануне Римма Васильевна обошла весь дом и выбрала себе маленькую комнату, которую Надежда готовила для внучки.
— Тут кровать ровнее, — объявила она. — И матрас новый, а мне со спиной только на таком можно.
— Это Сонин матрас, я его специально покупала, — растерялась тогда Надежда.
— Соня маленькая, ей на раскладушке даже полезнее, — не смутилась свекровь. — Растущему позвоночнику твёрдость нужна.
Геннадий сделал вид, что занят сумками, а Надежда после дороги так устала, что спорить не стала. Теперь кровать в маленькой комнате была аккуратно застелена, а свекрови не было ни в доме, ни во дворе, ни у тёти Любы. Надежда растолкала мужа, и они вдвоём побежали к морю, по дороге соображая, куда звонить в первую очередь.
Римма Васильевна нашлась на пляже. Она сидела на своём складном стульчике в купальнике с маками, с мокрыми волосами, в окружении трёх местных пенсионерок, и ела варёную кукурузу.
— Мама, ты что тут делаешь? — выдохнул Геннадий.
— Воздухом дышу, — удивилась свекровь. — Врач сказал, что утренний воздух самый полезный. Я уже и искупалась, и до пирса сходила.
— До пирса? — не поверила Надежда. — Это же полтора километра в одну сторону.
— А что мне в четырёх стенах сидеть? — пожала плечами Римма Васильевна. — Знакомьтесь, девочки, это сын мой, Геннадий, у него тут дом.
Пенсионерки закивали и с любопытством оглядели Надежду, которую свекровь представить забыла.
Днём оказалось, что больной человек требует особого питания.
— Мне котлетки только паровые, — перечисляла свекровь. — Суп протёртый, без зажарки. Солёное мне совсем нельзя, жареное тоже, от него сразу давление.
Надежда на отдыхе собиралась стоять у плиты как можно меньше, но пришлось крутить фарш и тереть кабачки. А вечером выяснилось, что тарань, которую тётя Люба утром принесла Геннадию, куда-то подевалась.
— Я не ела, я пробовала, свежая ли, — ничуть не смутилась Римма Васильевна. — Мало ли что твоя Люба принесёт, отравит ещё сына.
Через пару дней тётя Люба позвала Надежду к забору.
— Надюш, ты меня извини, я в чужие дела не лезу, — начала соседка. — Но твоя свекровь вчера у меня спрашивала, почём сейчас дома на нашей улице и есть ли в посёлке поликлиника.
— И что вы ей сказали? — насторожилась Надежда.
— Сказала, что по пять-шесть миллионов, если с участком, а поликлиника только в районе, — отвечала тётя Люба. — И ещё она на рынке всем рассказывает, что у сына её тут дом, а она теперь здесь хозяйкой будет. Галя-молочница меня сегодня спрашивала, правда ли ты дом Генке переписала.
Надежда вернулась в дом. Свекровь как раз собиралась на вечернюю прогулку и подкрашивала губы в прихожей.
— Римма Васильевна, зачем вы у тёти Любы про цены на дома спрашивали? — прямо спросила Надежда.
— Интересно мне стало, сколько такой сарай стоит, — повернулась к ней свекровь. — Для общего развития.
Больше она ничего объяснять не стала и ушла гулять.
***
В пятницу приехали Кирилл с Алёной и привезли Соню. Внучка влетела в калитку, повисла у бабушки на шее и понеслась осматривать дом.
— Баба Надя, а где моя комната? — кричала она. — Ты обещала, что у меня будет своя комната с дельфинами.
Надежда действительно купила постельное бельё с дельфинами и даже повесила над кроватью маленький спасательный круг, который Соня сама выбрала весной. Сейчас на этой кровати лежал тонометр, рядом стояли свекровины тапочки, а на спинке сушился купальник с маками.
— Сонечка, в этой комнате пока прабабушка живёт, — сказала Надежда. — Ты с нами поспишь, на раскладушке.
Соня постояла на пороге и молча ушла к маме. Кирилл отвёл мать в сторону.
— Мам, это что сейчас было? — возмущённо спросил сын. — Ты же Соньке эту комнату с весны обещала.
— Бабушка болеет, папа попросил, — вздохнула Надежда.
— Болеет? — переспросил Кирилл. — Она загорела как спасатель и полчаса назад мне рассказывала, что до пирса и обратно два раза в день ходит. Мам, она нас всех переживёт.
За ужином Римма Васильевна была недовольна. Соня громко смеялась, роняла вилку, пела песенку про дельфина и в третий раз спрашивала, почему прабабушка спит в её комнате.
— Потому что я старая и больная, — сурово отвечала Римма Васильевна. — И не шуми, у меня от тебя голова болит.
— Бабуль, а купаться в семь утра больным разрешают? — невинно поинтересовался Кирилл.
Алёна толкнула мужа под столом, свекровь до конца ужина не проронила ни слова, а Геннадий налегал на кабачки и делал вид, что ничего не слышит.
В воскресенье молодые уехали, и сын на прощание ещё раз попросил мать не давать себя в обиду. Надежда только отмахнулась, скандалить при внучке ей совсем не хотелось.
В ту же ночь Надежду разбудил стон. Римма Васильевна на весь дом жаловалась, что у неё колет в груди и немеет рука. Геннадий метался между комнатой матери и кухней, искал капли и спрашивал, не вызвать ли скорую. Накануне, между прочим, Надежда отказалась жарить свекрови отдельную камбалу, потому что уже сварила уху на всех.
— Скорая из района час ехать будет, — сказала Надежда. — Я Тамару Ивановну позову, она через два дома живёт.
Тамара Ивановна, которая тридцать лет была в посёлке фельдшером, пришла в халате поверх ночной рубашки и со своим чемоданчиком. Она измерила давление, послушала, посчитала пульс и не торопясь убрала всё обратно.
— Давление сто тридцать на восемьдесят, сердце стучит ровно, — спокойно сказала она. — Для ваших лет вы здоровее меня. Тарань на ночь не ешьте и не расстраивайтесь по пустякам, вот и всё лечение.
— Какую ещё тарань? — возмутилась Римма Васильевна.
— Которая у вас в пакете на тумбочке лежит, — невозмутимо ответила фельдшер. — Нос у меня пока хорошо работает, так что спокойной вам ночи.
Когда Тамара Ивановна ушла, свекровь ещё долго ворчала, что в этой глуши даже укол сделать некому, а Надежда специально позвала какую-то знахарку. Соня, которая всё это время не спала, шёпотом спросила бабушку, выздоровела ли уже прабабушка Римма.
— Выздоровела, Сонечка, спи давай, — ответила Надежда.
***
Через пару дней свекровь сама подсела к Надежде, которая чистила во дворе бычков, пойманных Геннадием с пирса.
— Слушай, мне тут к поликлинике прикрепиться надо, — начала Римма Васильевна. — Сама видишь, какое у меня здоровье. Пропиши меня здесь, а то мне врача не дадут.
— Вы ведь через неделю домой уезжаете, — удивилась Надежда. — Зачем вам тут поликлиника?
— Мало ли, как оно повернётся, — уклончиво отвечала свекровь. — Тебе что, жалко? Штамп поставить, от тебя не убудет.
— Я подумаю, Римма Васильевна, — пообещала Надежда.
В тот же вечер она позвонила подруге Светлане, которая много лет работает в воронежском МФЦ.
— Временную регистрацию хоть на месяц делай, она сама закончится в тот срок, который укажешь, — спокойно объяснила Светлана. — А постоянную, если человек потом выписываться не захочет, снимать придётся через суд, и это не на один месяц. Ты мне звони, Надь, я за вашу семью теперь переживаю больше, чем за любой сериал.
Правду Надежда узнала на следующий день, причём совершенно случайно. Римма Васильевна плохо слышала и по телефону разговаривала только на громкой связи, держа трубку перед собой на вытянутой руке. Надежда мыла посуду на кухне, Соня возилась во дворе с ведёрком, а свекровь устроилась на веранде, прямо за тонкой стенкой, и позвонила Ларисе.
— Мам, ну что там, уломала эту? — спрашивала золовка. — Покупатели на квартиру в понедельник смотреть придут, Денис уже в банк заявку подал.
— Генка согласен, он ещё весной обещал, — бодро докладывала Римма Васильевна. — А эта поворчит и привыкнет, куда ей деваться. Пропишет меня, а отсюда меня уже никто не выгонит.
— Главное, мам, ты пока про квартиру молчи, — наставляла Лариса. — Пусть сначала пропишет. Она у тебя хитрая, начнёт права качать.
— Да я ж тут больная, — засмеялась свекровь. — Какой с больной спрос.
Надежда выключила воду, вытерла руки и вышла на веранду.
— Здравствуй, Лариса, — громко сказала она. — Это я, та самая хитрая.
В трубке что-то зашуршало, и золовка отключилась.
— Подслушивать нехорошо, — заявила Римма Васильевна.
— А разговаривать так, чтобы вся улица слышала, хорошо? — спросила Надежда. — Вы квартиру продаёте?
— Моя квартира, что хочу, то и делаю, — отрезала свекровь. — Денису с женой своё жильё нужно, сколько можно у матери на голове сидеть. Мне одной двушка ни к чему. А тут дом десять месяцев в году пустой стоит, море, воздух. Я тут жить буду.
— Где тут, Римма Васильевна? В моём доме?
— В доме моего сына, — упрямо повторила свекровь. — Гена разрешил.
Надежда ничего не ответила, взяла Соню за руку и повела её на пляж. Ещё одно слово, и скандала при ребёнке было бы не миновать.
***
Вечером, когда Соня уснула, а свекровь заперлась в маленькой комнате и демонстративно чем-то там гремела, Надежда позвала мужа пройтись к морю.
— Гена, ты своей маме обещал мой дом? — спросила она, как только они вышли за калитку.
— Ничего я не обещал, — сразу начал оправдываться муж. — Весной мама звонила, говорила, что Денису на ипотеку не хватает, что Лариса с ума сходит. Сказала, что квартиру можно продать, а она у моря поживёт. Я ответил, что поговорю с тобой.
— И что, поговорил?
— Вот сейчас и говорю, — развёл руками Геннадий.
— Сейчас говорю я, потому что сама всё услышала, — возразила Надежда. — А болезнь эта, врач, который одно море прописал, всё это для чего было?
— Ну мама же правда немолодая, — неуверенно отвечал муж. — Я думал, вы тут поживёте вместе, ты увидишь, как ей хорошо, и сама предложишь.
— Твоя мама сегодня дважды сходила до пирса и выторговала на рынке креветки на двести рублей дешевле, — сказала Надежда. — Ей, по-моему, хорошо где угодно. Ты вообще понимаешь, что будет, если она квартиру продаст?
— Ну поживёт тут, — пожал плечами Геннадий.
— Зимой? В доме с печкой, которую папа сам клал? — не выдержала Надежда. — Газ в баллонах, поликлиника в двенадцати километрах, автобус три раза в день. Мы уедем в Воронеж, а мама твоя одна останется. Кто ей уголь носить будет, Денис из своей новой квартиры?
— Я как-то не подумал, — признался муж.
— И Лариса не подумала, — кивнула Надежда. — Только Лариса, в отличие от тебя, всё прекрасно посчитала. Денису квартиру, маме море, а если маме у моря станет плохо, так у неё сын есть и невестка с трёшкой в Воронеже.
Геннадий долго молчал, и до самой калитки они шли, не проронив ни слова.
— Я не против, чтобы твоя мама сюда отдыхать приезжала, — сказала Надежда, когда они вернулись. — Я против того, чтобы Денис взял ипотеку, а твоя мама на старости лет осталась без своего угла. И против того, что вы всё решили без меня, в доме, который папа своими руками строил.
— И что мне ей теперь сказать? — растерянно спросил муж.
— Правду, Гена, как есть, — ответила Надежда. — А если ты не скажешь, завтра утром я сама скажу.
***
Утром за завтраком Римма Васильевна вела себя так, будто накануне ничего не случилось. Она намазывала масло на хлеб, жаловалась, что у тёти Любы петух орёт с пяти утра, и спрашивала, почему творог опять не тот, что вчера. Геннадий долго собирался с духом, пил чай и крошил на скатерть хлеб.
— Мам, прописывать тебя здесь мы не будем, — наконец сказал он. — И квартиру продавать не надо.
— Это она тебя научила? — сразу повернулась к невестке свекровь. — Ночью нашептала?
— Это я сам решил, — упрямо ответил Геннадий. — Дом Надин, мам, я тут никто и обещать тебе ничего не имел права.
— Совсем тебя не стало, Гена, — всплеснула руками Римма Васильевна. — Всю жизнь она тобой вертит. Родная мать ему не указ, а эта змея жена указ.
— Римма Васильевна, я вас не выгоняю, — спокойно сказала Надежда. — Живите до конца отпуска, как договаривались, купайтесь, гуляйте. Захотите на будущий год приехать, приезжайте. Но зимой вы тут жить не сможете, и прописывать я вас не стану.
— Тридцать лет я тебя терпела, а ты мне угол у моря пожалела, — возмущалась свекровь.
— Я вашу квартиру в Россоши жалею, — отвечала Надежда. — Её, между прочим, вы продавать собрались, а не я.
Свекровь схватила телефон и набрала Ларису. Громкую связь она, как обычно, не выключила, и разговор слушали все, включая Соню, которая так и замерла с сырником на вилке.
— Лара, забирай меня отсюда, — потребовала Римма Васильевна. — Я с ними жить не буду, и квартиру пока не продаём.
— Как это не продаём? — ахнула Лариса. — Мам, ты с ума сошла? Покупатели в понедельник придут, Денис с банком уже договорился. Ты нам всё испортить хочешь?
— А жить я где буду? — спросила свекровь.
— Ну у Гены поживёшь, у них трёшка в Воронеже, места полно, — затараторила золовка. — А ещё лучше, мам, подари квартиру Денису, так даже проще, никаких налогов. А сама к Гене переезжай.
— А к тебе мне нельзя? — тихо спросила Римма Васильевна.
— Мам, ну ты же знаешь, у нас места нет, — не сбавляла темпа Лариса. — Денис с женой у нас живут, пока своё не купят, я работаю. Кто за тобой ухаживать будет? Ты вообще подумай, как мне теперь людям в глаза смотреть, я уже всем сказала, что ты у моря жить будешь.
Свекровь нажала отбой и положила телефон на стол экраном вниз. За столом стало так тихо, что было слышно, как у тёти Любы опять орёт петух.
— Прабабушка Римма, ты что, обиделась? — спросила Соня.
— Ешь свой сырник, Сонечка, а то остынет, — ответила свекровь, поднялась и ушла на веранду.
***
Надежда вышла к ней минут через двадцать, когда Геннадий увёл внучку на пляж. Свекровь сидела на своём стульчике у стола, телефон так и лежал рядом экраном вниз.
— Компот будете? — спросила Надежда. — Из алычи, тётя Люба вчера принесла.
— Налей уж, раз принесла, — буркнула Римма Васильевна.
Какое-то время они сидели молча. Надежда не знала, с чего начать, а свекровь, похоже, начинать и не собиралась.
— Ты почему меня в первый же день не выставила? — вдруг спросила Римма Васильевна. — Ты ж видела, что я не больная.
— Видела, ещё в кафе под Ростовом, когда вы котлету по-киевски доедали, — призналась Надежда. — Думала, может, вам просто моря захотелось.
— Захотелось, — неожиданно согласилась свекровь. — Я море последний раз видела в семьдесят втором году, в Геленджике, с Гениным отцом. Гене три годика было, он в воду лезть боялся и кричал на весь пляж. А потом всё как-то некогда стало. Работа, дача, Лариска, внуки, потом Гришу похоронила. А весной Лариса говорит: мам, у Гены жена дом у моря получила, а ты в четырёх стенах сидишь, а Денису квартира нужна. Всё так складно выходило.
— Складно, только меня никто не спросил, — вздохнула Надежда.
— А я знаешь что думала? — усмехнулась свекровь. — Думала, если тут не выгорит, так к вам в Воронеж перееду, ты меня всё равно не выгонишь. Ты ж у нас правильная. Я на тебя тридцать лет злилась, что ты такая правильная.
— А Лариса? — спросила Надежда.
— А Лариса меня пристроить хотела, — сказала Римма Васильевна. — Квартиру Денису, меня тебе. Она ведь мне даже обратно не перезвонила, ты заметила?
Надежда тоже это заметила, телефон молчал с самого завтрака.
— Квартиру я продавать не буду, — сказала свекровь, допивая компот. — Пусть Денис сам на свой взнос зарабатывает, ему двадцать восемь лет, не маленький.
— Вот это, Римма Васильевна, правильно, — кивнула Надежда.
— А котлеты у тебя всё равно пересоленные, — добавила свекровь.
— Так они же паровые, по вашему заказу, — засмеялась Надежда.
— Вот паровые и пересоленные, — упорствовала Римма Васильевна.
***
К обеду свекровь собрала свой огромный чемодан, только не домой, а к тёте Любе, у которой как раз съехали отдыхающие и освободилась комната с отдельным входом.
— Я Любе сама заплачу, у меня пенсия есть, — объявила она растерянному сыну. — А ребёнку комнату верните. Что я, изверг какой-то, у дитя дельфинов отбирать?
Соня весь вечер не вылезала из своей комнаты, раскладывала на тумбочке ракушки и показывала их дельфинам на наволочке.
Лариса позвонила брату поздно вечером. Геннадий вышел с телефоном во двор, но разговор всё равно было слышно, потому что сестра кричала на всю улицу.
— Ларис, маму не трогай, квартира её, — отвечал ей Геннадий. — Хочешь Денису помочь, помогай сама. Нет, к нам мама не переедет, у неё своя квартира есть. Всё, Лара, у меня Соня спит.
Вернувшись, он долго топтался в дверях.
— Ты на меня долго злиться будешь? — спросил он наконец.
— Посмотрим, Гена, — ответила Надежда. — Сначала расскажи, что ещё ты маме весной пообещал.
— Больше ничего, честное слово, — поклялся муж. — Лариске только сказал, что Денису с переездом поможем.
— С каким ещё переездом?
— Ну в новую квартиру, — смутился Геннадий.
— Которой пока нет, — уточнила Надежда.
— Выходит, и помогать не с чем, — с облегчением выдохнул муж.
Утром ровно в семь в калитку постучали. Там стояла Римма Васильевна в халате поверх купальника с маками, с полотенцем через плечо и складным стульчиком под мышкой.
— Надя, вы идёте или нет? — строго спросила она. — Кукурузу с утра привозят, потом всю разберут, а я Соне обещала.
Надежда даже переспрашивать не стала, решила, что ослышалась. За тридцать один год свекровь ни разу не назвала её по имени.
— Надюш, она тебя что, Надей назвала? — крикнула из своего двора тётя Люба, которая поливала помидоры. — Всё, Галя-молочница теперь неделю спать не будет.
— Сонечка, панамку надевай, прабабушка ждёт, — позвала Надежда внучку и пошла искать шлёпанцы.
