Люба достала из сумки сложенный вчетверо листок в клетку и разгладила его на столе между чашками.
— Сорок шесть переводов, Вера. Я посчитала. Шестьсот девяносто тысяч.
— Ты чем дома занимаешься? — Вера Степановна к листку даже не наклонилась.
— Аллочка помогла, по выпискам. Каждое пятое число, пятнадцать тысяч, как по будильнику, — Люба постучала ногтем по столбику. — На эти деньги машину можно взять. Не новую, но на ходу.
— Мне машина ни к чему, я и прав не имею.
— Так не тебе! Ему!
— Соне.
— Соне четыре года, — Люба отхлебнула и поморщилась: сестра заваривала жидко. — Ей твои пятнадцать тысяч нужны, как мне вторая квартира. Ты хоть раз спросила, куда они уходят?
— Не спрашивала.
— И не спросишь.
— И не спрошу.
Этот разговор повторялся года три подряд, менялись только цифры в столбике. Вера Степановна научилась молчать в нужных местах — выходило лучше, чем спорить.
Отправлять она начала сама, никто не просил. В сентябре двадцать второго у Кости с Настей родилась Соня. Вера Степановна взяла три дня за свой счёт, съездила в Москву, подержала внучку, вернулась к своему санаторию, к простыням и наволочкам, которые считала и выдавала уже одиннадцатый год, и в ноябре с зарплаты отправила пятнадцать тысяч.
— Мам, не надо, — сказал тогда Костя. — У нас нормально.
— У всех нормально. Бери и не разговаривай.
Он взял. В декабре снова взял. Потом перестал говорить «не надо». Потом перестало приходить и «спасибо» — только короткое «получил», а иногда просто отметка, что прочитано.
Вот это и подтачивало Веру Степановну сильнее всего.
— Вер, ты опять с бутербродом? — Тамара из прачечной поставила перед ней тарелку. — В столовой комплекс двести сорок, там и первое, и второе.
— Я не голодная.
— Ты четвёртый год не голодная. Слушай, а куртка у тебя с какого года?
— С нормального года. Тёплая, молния целая, чего ей сделается.
Зарплата у Веры Степановны была тридцать четыре двести. По субботам она мыла подъезд в соседнем доме — ещё пять. Из этого пятнадцать уходили в Москву пятого числа, остальное шло на квартиру, на гречку, на куриные бёдра по акции и на капли для глаз. Зубы, которые надо было делать ещё позапрошлой осенью, ждали своей очереди и, судя по всему, собирались ждать долго. До пенсии ей оставалось два года.
— Тёть Вер, а это не Костик? — Аллочка развернула к ней телефон на дне рождения. — Вон, у машины стоит.
— Костик.
— Хорошая машина. Новая.
— Значит, заработал.
— Ага, — Аллочка полистала дальше. — А это они на море. В июне. Море тоже заработал?
— Алла! — прикрикнула Люба, но без старания, для приличия.
Люба сидела в Одноклассниках и знала про всех всё, включая тех, кого видела последний раз на свадьбе в восемьдесят девятом. Вера Степановна доела салат, поздравила именинника и пошла домой пешком, потому что вечер был тёплый, а маршрутка стоила пятьдесят рублей. Дома она села на табуретку в прихожей, не снимая куртки, и просидела так минут двадцать. Потом встала и поставила чайник.
Муж, Игорь, умер девять лет назад. Ушёл на работу, а в одиннадцать позвонили. С тех пор Вера Степановна многое перестала обсуждать вслух.
— Он тебя доит, Вера, — говорил Николай, Любин муж, разливая по праздникам компот. — И главное — по-хорошему. Тихо, вежливо, без крика.
— Коля.
— А что Коля? Я сорок лет Коля. Ты в куртке из прошлой жизни, а он на море.
— Ешь холодец.
Она не спорила. Пятого числа открывала приложение, набирала номер, который знала наизусть лучше своего, и отправляла пятнадцать тысяч. И весь вечер ждала — не денег обратно, конечно, а слова. Чтобы написал: мам, Соню на танцы записали, пригодилось. Или: мам, зубы ей лечили. Или хоть: мам, я себе кроссовки купил, ты извини.
Приходило «получил».
Прошлой весной позвонила Настя. Сама, без Кости.
— Вера Степановна, здравствуйте. Это Настя.
— Настенька! Что случилось?
— Ничего не случилось, — торопливо сказала невестка. — Я хотела… В общем, вы нам больше не присылайте, пожалуйста.
— Это ещё почему?
— Потому что не надо. У нас правда всё хорошо, я с апреля выхожу на работу, Соню берут в сад…
— Настя. Ты ей куртку на весну купила?
— Ещё нет, но…
— Вот и купишь.
В трубке стало тихо.
— Он мне сказал не лезть, — созналась Настя.
— Правильно сказал. Дай Соню.
Соня подышала в трубку, сказала «баба», потом «кися» и убежала.
Вера Степановна потом полночи ворочалась. Из всего разговора застряло одно: «он мне сказал не лезть». Значит, обсуждали. Значит, эти пятнадцать тысяч обсуждали у неё за спиной, и обсуждали так, что невестку пришлось одёргивать. И как это понимать, она не знала. То ли им стыдно, то ли, наоборот, мало.
В феврале у неё отказала нога.
Не отказала совсем, но заболела так, что Вера Степановна впервые за одиннадцать лет взяла больничный. До этого выходила даже с ангиной: без кастелянши в санатории ни простыню не выдадут, ни полотенце не спишут.
— Коксартроз третьей степени, — сказал врач, глядя в снимок. — Сустав изношен, тянуть смысла нет, надо менять. По квоте у нас в области ждут полтора-два года, платно сделают в течение месяца.
— А если не менять?
— Будете ходить вот так, как вошли. Только хуже.
Говорил он спокойно, без ужаса и без жалости, и Вера Степановна была ему за это благодарна. В конце марта она съездила в областной центр, отсидела очередь в частном центре с зелёными буквами на фасаде, показала снимки и получила смету.
Триста десять тысяч. С обследованием, палатой и первой реабилитацией.
Она сложила бумажку вчетверо, убрала во внутренний карман и всю дорогу в автобусе считала. Считать она умела. Выходило, что если совсем ничего не есть и не платить за квартиру, то через полтора года как раз.
— Вер, ты в банк сходи, — советовала Тамара.
— Ходила. В три.
— И что?
— Отказ. Причину, говорят, банк не сообщает. Девочка молодая, ей самой неловко было.
Гараж покойного мужа висел в объявлениях за сто двадцать тысяч. За полгода позвонили четверо: двое просто поговорить, один предложил шестьдесят, четвёртый хотел арендовать на месяц. Дачу Вера Степановна продавать не стала — там были Игоревы яблони и Сонина песочница, в которой Соня сидела ровно один раз, в позапрошлом августе.
— Люб, — сказала она сестре в апреле, и на эту фразу ей понадобилось три дня подготовки. — Мне нужно триста десять. Я отдам. Год буду отдавать, по частям.
Люба поставила чашку.
— Вера. У нас у Аллочки ипотека, ты же знаешь. Двадцать один год ещё.
— Знаю.
— И вообще. Ты извини, но я скажу. Ты шестьсот девяносто в Москву отправила. Это две твоих операции. Вот к нему и иди.
— Не пойду.
— Почему?!
— Потому что не пойду.
Она встала, и нога отозвалась так, что пришлось на секунду опереться о стол. Пятого мая она отправила пятнадцать тысяч.
В марте, ещё до сметы, Костя звонил. Спросил, как дела, и она зачем-то сказала:
— Да нога у меня. Сустав, говорят, менять надо.
— Менять?
— Коксартроз какой-то. Ерунда, я по квоте встану, подожду.
— А сколько ждать?
— Недолго, — соврала она бодро. — Ты как? Соня не болеет?
— Не болеет.
— Ну и слава богу.
Он помолчал, сказал «угу» и попрощался. Вера Степановна положила телефон экраном вниз и просидела так до темноты. Не из-за ноги.
В апреле пришло сообщение: «Мам, съезди в клинику. Там всё решено». Она прочитала три раза и ответила: «Разберусь». У неё в тот день была инвентаризация и двести сорок наволочек, и она правда собиралась разобраться. Потом ей несколько раз звонили с незнакомого городского номера — определитель подписывал «возможно, спам», и она сбрасывала, потому что по телевизору каждый вечер рассказывали, как людей разводят на последние деньги.
К августу она почти перестала ходить.
То есть ходила, конечно, и до работы доходила, и подъезд по субботам домывала, но уже на обезболивающем, и лестницу преодолевала боком, приставным шагом. В санатории ей поставили стул прямо у стеллажей. Тамара приносила обед и молча ставила рядом, и Вера Степановна больше не говорила, что не голодная.
— Вера, — сказала Тамара в среду. — Позвони сыну.
— Нет.
— Позвони.
— Тома, отстань.
— Не отстану, — Тамара присела перед её стулом на корточки, немолодая уже женщина, с двумя своими операциями за спиной. — Ты его вырастила. Ты ему сорок шесть раз по пятнадцать тысяч отправила. Один раз попросить имеешь право.
— Вот поэтому и не имею.
— Это как?
— А так. Попрошу — получится, что я все эти годы не дарила, а в долг давала. Под проценты. И всё, обратно не отмотаешь.
Тамара посмотрела на неё снизу вверх.
— Упрямая ты, Вера.
— Знаю.
Вечером она всё-таки решилась. Не сыну — до сына было далеко. Она решила позвонить в клинику и спросить, нельзя ли частями. Сейчас же везде рассрочка, холодильники в рассрочку берут, а тут всё-таки сустав.
Три раза набрала и три раза сбросила. На четвёртый ответили.
— Медицинский центр «Вертекс», добрый вечер.
— Здравствуйте. Ветрова Вера Степановна, я у вас была в марте на консультации, мне смету выписывали…
— Секундочку. Ветрова… Вера Степановна, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого?
— Да.
— Вижу вас. Слушаю.
— Я хотела узнать, у вас можно платить частями? Я бы половину сейчас, а половину…
В трубке была короткая пауза, и в эту паузу Вера Степановна успела приготовиться к отказу и к неловкости.
— Вера Степановна, у вас всё оплачено. Двадцать седьмого марта, полная сумма. Счёт закрыт.
— Что закрыто?
— Счёт. Вам всё оплатили ещё в марте. Мы вам звонили в апреле и в мае, вы не отвечали. Госпитализироваться можете в любое время, только обследование просрочено, его переделаем, оно тоже включено.
Вера Степановна стояла у себя на кухне, держалась за спинку табуретки и молчала.
— Алло? Вера Степановна?
— Девушка, вы проверьте. Может, это другая Ветрова.
— У нас одна Ветрова с такой датой рождения.
— А кто платил?
Щелчок клавиш.
— Плательщик — Ветров Константин Игоревич.
— Спасибо, — сказала Вера Степановна и положила трубку.
Она села. Потом зачем-то открыла холодильник, посмотрела в него и закрыла. Первая связная мысль пришла совершенно дурацкая: двадцать седьмого марта она сдавала инвентаризацию, пересчитывала полотенца.
Костя ответил на втором гудке.
— Мам?
— Ты клинику оплатил?
— Оплатил.
— В марте.
— В марте. Я тебе писал.
— Ты написал: «Съезди в клинику, там всё решено»! Три слова!
— Четыре, — сказал он. — Я думал, ты спросишь.
— А они мне звонили с незнакомого номера, я думала — мошенники!
— Я знаю, что ты думала, — он помолчал. — Мам, я в субботу приеду.
— Костя. Ты где триста тысяч взял?
— В субботу, — сказал он и отключился.
Спать она не легла. Сидела и перебирала всё подряд, вразнобой: машину на фотографии, море в июне, Любин листок, Николая с его холодцом, и как Костя в девятом классе три дня носил в портфеле двойку по геометрии, потому что не хотел её расстраивать.
В субботу он приехал в половине первого, поездом. Без машины. Поставил в прихожей сумку, в которой оказались лекарства, банка мёда от сватьи и Сонин рисунок с оранжевой кошкой.
— Сядь, — сказала Вера Степановна.
— Дай разуться.
— Разувайся и садись.
Он разулся, вымыл руки, сел за кухонный стол — большой, тридцатитрёхлетний, в вытянутой футболке — и положил перед собой телефон.
— Ну, — сказала она.
— Что «ну»?
— Откуда деньги, Костя.
— Твои. Ты их сама и прислала.
Она моргнула.
— Как это — мои?
— Мам, я их не тратил, — он повернул телефон экраном к ней, но она не стала смотреть, и он положил его обратно. — Я в первый месяц хотел вернуть — ты не взяла. Во второй сказал «не надо» — ты сказала «бери и не разговаривай». Ну я и взял. И положил на отдельный счёт. Потом на вклад, потом перекладывал раз в полгода, ставки же последние годы были какие.
— Ты складывал?
— Складывал.
— Четыре года?
— Сорок шесть переводов, — уточнил он. — С ноября двадцать второго.
— И ни копейки не взял?
— Не взял.
— А если бы вам понадобилось?
Костя пожал плечами.
— Не понадобилось.
— А машина?! — Вера Степановна вдруг разозлилась, и злость эта была ей самой непонятна, но очень нужна. — Мне Аллочка фотографию показывала!
— Это каршеринг, — он даже не удивился. — Я на ней Настю из аэропорта вёз. Там на дверце наклейка, если приглядеться.
— А море в июне?!
— Настину работу возили. Профсоюз или что у них. Три дня в Анапе, гостиница без кондиционера, Соня обгорела, — Костя потянулся за печеньем. — Хорошее было море, кстати. Дешёвое.
Вера Степановна смотрела на сына и не знала, что делать с лицом.
— Ты почему не сказал прямо?
— Что не сказал?
— Что откладываешь. Ты понимаешь, что я…
— Что ты думала, я их прогуливаю, — закончил он спокойно.
— Я так не думала.
— Думала. И тётя Люба думала, и дядя Коля, и Аллочка. Мне Аллочка два года назад написала, чтобы я совесть имел.
— И что ты?
— Ответил «ок».
— Господи, Костя. Почему?!
— Потому что скажи я тебе — ты бы перестала присылать, — он сказал это так буднично, что до неё дошло не сразу. — Мам, ну подумай. Я говорю: «Я твои деньги не трачу, я их коплю». Ты бы что сделала?
— Перестала бы.
— Вот.
— И правильно бы сделала!
— Неправильно, — он стряхнул крошки в ладонь. — Ты бы перестала присылать, а себе бы всё равно ничего не купила. Ты бы их сложила в конверт, конверт — в сервант, а через год отдала бы тёте Любе на ипотеку. Или на памятник отцу второй раз, первый же тебе не понравился.
Вера Степановна открыла рот и закрыла.
— А в марте, когда ты сказала про сустав своим бодрым голосом, я просто позвонил в клинику и заплатил.
— Я сказала, что по квоте встану.
— Ты сказала «ерунда». Мам, ты когда говоришь «ерунда», надо вызывать скорую.
— А Настя знала?
— Знала. Она мне полтора года говорила, чтобы я тебе объяснил. И звонила тогда за спиной, ты в курсе?
— В курсе. Я ей не поверила.
— Она догадалась, — он усмехнулся. — Сказала: «Твоя мама решила, что мы её деньги в ресторанах проедаем». Я говорю — пусть решает. Она со мной два дня не разговаривала.
— Хорошая она у тебя.
— Нормальная.
Они помолчали. Во дворе кто-то заводил машину, и она не заводилась.
— Сколько там осталось? — спросила Вера Степановна.
— Ты прислала шестьсот девяносто. Триста десять ушло в клинику. Сегодня утром было пятьсот сорок две.
— Тысячи?
— Тысячи. С копейками.
— Пятьсот сорок две тысячи, — повторила она.
— Я тебе сегодня переведу. Карту дай.
— Нет.
— Мам.
— Я сказала — нет. — Вера Степановна поднялась, опираясь о стол, дошла до плиты и включила газ под чайником, хотя чайник был горячий. — Мне не надо.
— Тебе после операции реабилитация нужна. Ходунки, массаж, санаторий.
— Я в санатории работаю.
— Ты в нём простыни выдаёшь.
— Это тоже санаторий, — отрезала она. — Костя, слушай сюда. Я эти деньги на Соню отправляла? На Соню. Значит, они Сонины.
— Соне четыре года.
— Ну и что. Мне тоже когда-то было четыре.
— Это не аргумент.
— Это моя кухня, тут все аргументы мои.
Костя ухмыльнулся и спорить не стал.
Перевод она сделала в понедельник, когда он уже уехал. Сама, надев очки и три раза перепроверив цифры, потому что перепутать в такой сумме один ноль было бы обидно.
В строке «сообщение получателю» помещалось немного. Она подумала и написала:
«Соне. На потом».
Костя перезвонил через десять минут.
— Мам, ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Я верну.
— Верни. А я опять отправлю. Я за четыре года привыкла, у меня рука набита.
В трубке было слышно, как он дышит.
— Весь в тебя, — сказал он наконец.
— Ты в отца.
— Отец был мягкий.
— Отец был упрямый. Просто улыбался при этом.
Оперировали её двадцать второго сентября, на следующий день после Сониного дня рождения. Всё прошло так, как врач и говорил, — спокойно, без ужаса и без жалости. Подняли её на следующие сутки, на шестой день она дошла по коридору до окна и обратно, злясь на ходунки и на девочку-инструктора, которая говорила «умничка».
— Какая я вам умничка, мне пятьдесят восемь лет.
— Вы умничка. Идём ещё разочек.
Люба приехала на второй неделе, с пакетом яблок.
— Вера! Ну вот. Ну вот же! А я всегда говорила, что Костик — хороший парень.
— Говорила?
— Всегда! — Люба выкладывала яблоки на тумбочку так энергично, что они раскатывались. — Я Кольке сколько раз повторяла: не трогай мальчика, он себе на уме, но он не пустой.
— Люб.
— Что?
— У тебя листок был. В клеточку.
— Какой листок? — искренне удивилась Люба и дальше говорила уже про Аллочкину ипотеку, про ставку, которую обещают снизить, и про помидоры, которые в этом году не уродились ни у кого.
Вера Степановна лежала, смотрела в потолок и могла бы сейчас сказать многое. И про доение, и про холодец, и про сорок шесть строчек. Но нога болела, а Люба всё равно бы не услышала.
Тамара пришла в воскресенье, принесла бульон в банке, завёрнутой в полотенце, и молча просидела двадцать минут.
— Ну, — сказала она потом. — Упрямая ты, Вера.
— Знаю.
— Зато своя.
В ноябре она вышла на работу. Зубами занялась в декабре — не потому, что сын настоял, а потому, что в санатории появилась новая администраторша, молодая, и стало неловко улыбаться вполсилы. Куртку не поменяла: тёплая, молния целая.
А пятого числа она по-прежнему открывала приложение и отправляла пятнадцать тысяч. Только теперь не на Костин номер, а на счёт, который он открыл на Соню.
— Мам, ты вообще понимаешь, что у неё к восемнадцати будет больше, чем у меня?
— Понимаю, — написала Вера Степановна. — Пятое число завтра.
