Марина стояла у окна выписки со счёта, распечатанной в терминале банка, и смотрела на цифру, будто та могла измениться, если смотреть достаточно долго.
— Витя, объясни мне, что это значит, — сказала она, положив листок на стол между тарелкой с недоеденной картошкой и солонкой.
Виктор не поднимал глаз от чашки чая.
— Потом поговорим, — ответил он. — Не при Насте.
Настя как раз возилась в соседней комнате с уроками, и через приоткрытую дверь долетал звук её голоса, она читала вслух параграф по истории. Марина понизила голос, но не потому что уступила.
— Нет, сейчас, — сказала она. — Здесь написано, что счёт пуст. Весь. Пять лет мы откладывали на ремонт и на Настино лечение, и теперь там ноль.
Старый холодильник за её спиной загудел громче, будто тоже включился в разговор. Виктор отодвинул чашку, чай плеснулся на клеёнку, оставив бурое пятно рядом со старым, уже въевшимся.
— Я всё объясню, — сказал он. — Только не устраивай сцену.
— Я не устраиваю сцену, — Марина услышала, как её собственный голос стал ровным и тихим, тем самым, который у неё появлялся, когда внутри всё сжималось в комок. — Я задаю вопрос. Где деньги, которые мы копили на операцию для дочери?
Виктор встал, прошёлся до окна и обратно, будто в кухне было достаточно места для того, чтобы от чего то убежать.
— Я помог человеку, — сказал он наконец. — Понимаешь, серьёзно помог. Не просто дал в долг.
— Кому.
— Алине. С работы.
Марина вспомнила эту фамилию, Алина Дорофеева, молодая сотрудница из диспетчерской, о которой Виктор иногда упоминал за ужином, вскользь, между делом. Ей было около тридцати, она недавно развелась, и, по словам мужа, у неё в жизни была полоса неприятностей.
— И что случилось, — спросила Марина, — что ты отдал ей все наши сбережения.
— Не отдал. Я купил ей автомобиль.
В кухне стало очень тихо. Даже холодильник, казалось, притих.
— Что купил, — переспросила Марина, хотя расслышала прекрасно.
— Автомобиль. «Ветлугу», подержанную, но в хорошем состоянии. У неё сломалась машина, а ей ездить на работу через весь город, две пересадки, с её ребёнком на руках. Я подумал, что могу помочь.
Марина села на табурет, который скрипнул под ней привычным скрипом, знакомым за пятнадцать лет их брака.
— Ты подумал, что можешь помочь, — повторила она медленно. — А про свою дочь ты подумал.
— Я собирался всё вернуть, — быстро сказал Виктор. — Через пару месяцев, с премии. Я не рассчитывал, что ты полезешь в выписку именно сейчас.
Марина почувствовала, как что то внутри неё, обычно мягкое и уступчивое, вдруг стало твёрдым, будто что то в ней окаменело за одну минуту.
— Машина оформлена на неё, — сказала она не как вопрос, а как утверждение.
— Ну да, — Виктор пожал плечами, словно это было очевидным пунктом сделки. — Иначе как бы она ей пользовалась.
— То есть это не долг, — сказала Марина. — Это подарок. За наш счёт.
Виктор молчал, и в этом молчании была вся правда, которую он не решался произнести вслух.
Марина подумала о докторе Левиной, к которой они возили Настю каждый месяц уже два года, о процедурах для суставов, которые дочь переносила стойко, без жалоб, хотя ей было всего тринадцать. Она подумала о собственной куртке, которую носила третий сезон подряд, штопаной на локте, потому что новая куртка стоила денег, которые нужнее были для лечения дочери. Она подумала о том, как экономила на всём, считала каждую копейку, откладывала мелочь в жестяную банку из под кофе, которая теперь, судя по всему, была пуста в самом прямом смысле.
— Зачем, — спросила она тихо. — Зачем ты это сделал, Витя. Только честно.
Он снова сел напротив неё, потёр лицо ладонями, и в этот момент Марина увидела на его руках въевшийся запах мазута, который не смывался даже после душа, запах его работы, его усталой рутинной жизни на автобазе, где он двадцать лет разбирал графики и распределял машины по маршрутам, ни разу не поднявшись выше должности старшего диспетчера.
— Я устал быть никем, — сказал он вдруг. — Понимаешь. На работе меня не замечают. Дома всё расписано по копейке, ты считаешь каждый рубль, и я чувствую себя как человек, который только тратит, только берёт, ничего не даёт.
— Мы вместе копили на дочь, — сказала Марина. — Это не трата, это была наша общая цель.
— Я знаю, — Виктор поднял на неё глаза, и в них была какая то смесь вины и упрямства. — Но когда я помог Алине, когда отдал ей ключи, она посмотрела на меня так, будто я что то значу. Будто я способен на большое дело. Меня давно так никто не смотрел.
Марина молчала, переваривая услышанное. Она поняла, что дело было не в Алине как в женщине, во всяком случае не только в этом. Дело было в чём то более простом и более разрушительном, в желании мужчины почувствовать себя значимым, в потребности быть спасителем для кого то, кто посмотрит на него с восхищением, а не с усталым терпением, как смотрела на него жена все эти годы.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделал, — сказала она наконец. — Ты не спас человека. Ты потратил деньги нашей дочери, чтобы почувствовать себя героем.
— Это не так просто, — попытался возразить Виктор.
— Нет, — Марина встала, и голос её стал твёрже, — это именно так просто. Ты выбрал чужое восхищение вместо своей семьи.
В комнате скрипнула дверь, и в проёме показалась Настя, в пижаме с рисунком совят, с учебником в руках.
— Мам, у меня вопрос по параграфу, — начала она, но тут же замолчала, почувствовав напряжение в воздухе. — Что то случилось?
— Ничего, дочь, — быстро ответила Марина, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Иди, я сейчас подойду.
Настя посмотрела на отца, потом на мать, и в её взгляде мелькнула недетская проницательность, но она послушно кивнула и вышла.
Когда дверь снова закрылась, Марина повернулась к мужу.
— Мы поговорим об этом позже, — сказала она. — Сейчас я не хочу, чтобы дочь слышала, как рушится всё, что мы строили пятнадцать лет.
Она не плакала. Слёзы почему то не приходили, вместо них было ощущение холодного, ясного расчёта, которое до этого вечера ей было незнакомо.
Виктор ушёл ночевать на балкон, где стоял старый диван, оставшийся с советских времён от его родителей, и Марина слышала через тонкую стену, как он ворочается, не может уснуть. Сама она лежала без сна, глядя в потолок, и думала о том, что доверие в семье, оказывается, вещь такая же хрупкая, как чашка с облупившимся лаком, которую можно уронить в один момент, а собирать осколки потом годами.
Наутро она пошла на работу как обычно. Библиотека, в которой Марина работала уже двенадцать лет, располагалась в старом здании с высокими потолками и рассохшимися рамами, зимой там было холодно, а летом пахло пылью и старой бумагой. Марина любила этот запах, любила тихую, спокойную жизнь среди книжных полок, где никто не требовал от неё быть кем то другим, кроме себя.
— Марина Андреевна, у вас всё в порядке, — спросила её коллега Люда, заметив, что Марина третий раз подряд неправильно расставляет карточки в каталоге.
— Да, всё хорошо, — ответила Марина, хотя внутри у неё было далеко не всё хорошо.
Она села за стол выдачи, посмотрела на очередь читателей и заставила себя улыбнуться пожилому мужчине, который принёс просроченную книгу по садоводству.
Весь день она думала об одном. Как вернуть деньги. Не потому что хотела наказать мужа, хотя, если быть честной с собой, и это чувство в ней тоже было. Но прежде всего потому что Насте через три недели нужна была плановая процедура, и без этих денег она просто не знала, где взять нужную сумму.
Вечером, когда Настя уже спала, Марина снова заговорила с мужем. Он вернулся с работы позже обычного, от него пахло усталостью и чем то ещё, отчего Марина поняла, что день у него тоже был непростой.
— Я звонила Алине, — сказала Марина, стоя у плиты и помешивая суп, который грела для мужа.
Виктор замер в дверях кухни.
— Зачем.
— Чтобы узнать, готова ли она вернуть деньги за машину. Раз уж машина оформлена на неё, значит, деньги на неё и записаны как подарок, а не как долг. Юридически, если мы захотим, это можно оспорить.
— Марина, не надо, — сказал Виктор устало. — Не впутывай в это юристов. Я сам разберусь.
— Ты уже разобрался, — жёстко ответила Марина. — Ты забрал деньги нашей дочери и подарил их женщине, с которой у тебя, судя по всему, было что то большее, чем просто дружба.
— Ничего у меня с ней не было, — быстро сказал Виктор, но в его голосе прозвучала неуверенность.
— Мне всё равно, было или не было, — сказала Марина, и в этот момент она поняла, что говорит правду. — Дело не в измене в том смысле, в каком её обычно понимают. Дело в том, что ты предал не меня одну. Ты предал нашу семью. Ты предал Настю, которой нужна операция, а не отцовский красивый жест перед посторонней женщиной.
Виктор молчал, опустив голову.
— Я подала заявление в банк, — продолжила Марина. — Попросила выписку по всем операциям за последний год. Я найду способ вернуть эти деньги, Витя. С твоей помощью или без неё.
— Ты хочешь меня разорить, — сказал он тихо.
— Я хочу вылечить дочь, — ответила Марина. — Если для этого придётся разобраться с последствиями твоего геройства, я разберусь.
Через два дня Виктор собрал сумку и ушёл жить к своему приятелю Сергею, у которого была свободная комната в старой квартире на окраине города. Марина не отговаривала его. Она смотрела, как он складывает рубашки, как берёт с полки бритвенный станок, и чувствовала не боль, а какую то странную, почти пугающую пустоту, будто из дома вынесли мебель, к которой она давно привыкла, но без которой, оказывается, можно жить.
— Мама, а папа насовсем уходит, — спросила Настя вечером, когда они сидели на кухне вдвоём и ели гречку с котлетами.
Марина посмотрела на дочь, на её серьёзное, повзрослевшее не по годам лицо, и решила не врать.
— Не знаю, дочь, — сказала она честно. — У нас с папой сейчас сложный период. Взрослые тоже иногда совершают ошибки, и иногда эти ошибки трудно исправить.
— Он из за денег ушёл? — спросила Настя, и в её голосе не было упрёка, только детская попытка разобраться в непонятном мире взрослых.
— Отчасти, — ответила Марина. — Но это не твоя забота. Твоя забота сейчас, это доесть ужин и не переживать. Про лечение мы что нибудь придумаем, я тебе обещаю.
Настя кивнула, но Марина видела, что дочь всё равно тревожится, и от этого сжималось сердце.
В библиотеке Марина взяла отгул на один день и поехала к юристу, которого посоветовала ей та же Люда, у неё была знакомая, специализировавшаяся на семейном и имущественном праве. Кабинет юриста находился в старом административном здании, пахло там кофе и бумагой, а сама юрист, женщина примерно возраста Марины, слушала внимательно, делая пометки в блокноте.
— Если деньги были сняты со счёта, который оформлен на вас обоих, без вашего согласия, — сказала юрист, — у вас есть основания для судебного разбирательства. Тем более если эти средства были потрачены не в интересах семьи, а в подарок третьему лицу.
— То есть шанс вернуть деньги есть, — уточнила Марина.
— Шанс есть, но процесс не быстрый, — предупредила юрист. — Готовьтесь к тому, что придётся собирать документы, возможно, разговаривать с этой женщиной напрямую, и это может быть неприятно.
Марина кивнула. Неприятно, это слово теперь казалось ей слишком мягким для того, что она переживала, но она понимала, что другого пути нет.
Через неделю до неё дошли слухи, которые принесла та же Люда, у которой на автобазе, где работал Виктор, была знакомая в бухгалтерии.
— Марина, ты в курсе, что там у них происходит, — спросила Люда, наклоняясь к ней через стойку выдачи книг.
— Что происходит, — спросила Марина, хотя внутренне уже приготовилась к чему то неприятному.
— Алина эта, ну, которой Виктор машину подарил, она от него отказалась. Отказалась вообще разговаривать. Говорят, испугалась, что на работе начнутся сплетни, да и вообще, ей то что, чужая жена начала суд затевать, ей проблемы не нужны.
Марина молчала, обрабатывая эту информацию.
— И машину она продала, — добавила Люда, понизив голос. — Через неделю после того как всё вскрылось. Продала и уехала куда то к родственникам, вроде как в другой город устроилась.
Марина почувствовала странную смесь чувств. Не радость, но и не жалость. Что то среднее, похожее на горькое подтверждение того, что она и так знала. Алина никогда не была влюблена в Виктора, она просто приняла щедрый подарок, а когда подарок обернулся неприятностями, легко от него отказалась.
— А Виктор что, — спросила Марина.
— А Виктор совсем плохо, — сказала Люда. — Говорят, он на работе устроил скандал, начальству что то грубое сказал, требовал, чтобы его не трогали, а потом на планёрке чуть до драки не дошло с одним из мастеров. В общем, его уволили. За нарушение дисциплины.
Марина не почувствовала торжества. Она почувствовала усталость, ту самую, что накапливается годами и вдруг выливается наружу, когда понимаешь, что человек, с которым ты прожил половину жизни, оказался совсем не таким, каким ты его себе представляла.
Дома вечером она рассказала об этом Насте, коротко, без подробностей, только то, что папа временно остался без работы.
— Он теперь совсем один, — сказала Настя задумчиво.
— У него есть Сергей, друг, — ответила Марина. — И у него есть ты, дочь. Он твой папа, и это никогда не изменится, что бы между нами ни произошло.
— А ты его простишь, — спросила Настя, глядя на мать своими внимательными, слишком взрослыми для тринадцати лет глазами.
Марина задумалась, прежде чем ответить.
— Не знаю, — сказала она честно. — Простить и вернуть, это разные вещи, дочь. Я, наверное, смогу его простить когда нибудь. Но это не значит, что мы снова будем жить вместе.
Настя кивнула, будто ожидала именно такого ответа, и уткнулась в тарелку с ужином.
Месяцы шли своим чередом. Деньги, потраченные Виктором, вернуть полностью не удалось, суд присудил только частичную компенсацию, потому что Алина к тому моменту уже продала машину и часть суммы потратила на переезд. Но Марина не опустила руки. Она взяла подработку, стала вести кружок чтения для детей по выходным за небольшую доплату, откладывала каждую свободную копейку, и через несколько месяцев смогла набрать нужную сумму для Настиной операции.
Операция прошла успешно. Доктор Левина, невысокая женщина в очках с толстыми линзами, сказала, что суставы у Насти теперь в хорошем состоянии, и при правильном уходе можно рассчитывать на долгую ремиссию.
Марина плакала в тот вечер, впервые за долгое время, но это были слёзы облегчения, не отчаяния.
Развод оформили быстро, без лишних скандалов, во многом благодаря тому, что Виктор, потеряв работу и потеряв уважение бывших коллег, уже не имел сил спорить или тянуть время. Он подписал все документы, которые нужны были для развода после долгого брака, почти не глядя, будто хотел поскорее закрыть эту главу своей жизни, чтобы не смотреть на неё лишний раз.
Марина же чувствовала, как постепенно к ней возвращается что то, чего она не ощущала уже очень давно. Уверенность в себе. Умение принимать решения самостоятельно, не оглядываясь на чужое мнение. Она начала понимать, что такое жизнь после развода, не как что то пугающее и разрушительное, а как новый этап, в котором она сама решает, куда идти и что делать.
Дочь тоже менялась. Настя стала более открытой, начала рассказывать матери о школьных делах, о подругах, даже о мальчике из параллельного класса, который ей нравился. Воспитание дочери в одиночку оказалось не таким страшным испытанием, как думала Марина в первые недели после ухода мужа. Скорее наоборот, без постоянного напряжения в доме, без невысказанных обид, витающих в воздухе, дочь чувствовала себя спокойнее.
Марина продолжала работать в библиотеке. Тихая и спокойная жизнь среди книжных полок теперь казалась ей не убежищем от проблем, а настоящей опорой, местом, где она могла собраться с мыслями и восстановить силы. Она стала брать больше книг по психологии, читала о том, как пережить обман, как научиться уважать себя после того, как тебя предали самые близкие люди. Многое из прочитанного она находила созвучным собственному опыту.
Однажды в конце зимы, когда за окнами библиотеки медленно таял грязный городской снег, а внутри пахло свежей краской после ремонта читального зала, к стойке выдачи подошёл мужчина в потёртой куртке. Марина не сразу его узнала, настолько он изменился.
Виктор похудел, лицо его осунулось, а куртка, которую он носил, была явно не по сезону тонкой. Волосы поседели больше, чем она помнила, хотя прошло всего несколько месяцев.
— Здравствуй, Марина, — сказал он тихо.
— Здравствуй, — ответила она, не зная, что чувствовать в эту минуту. Не страх, не радость, а что то нейтральное, почти отстранённое, будто перед ней стоял человек из прошлой жизни, которая уже закончилась.
— Я не отниму много времени, — сказал Виктор, оглядываясь на других посетителей библиотеки, будто стесняясь того, что его могут услышать. — Просто хотел сказать несколько слов.
Марина кивнула на скамейку у окна, где обычно читали пожилые посетители, ожидая своей очереди.
— Пойдём, поговорим там, — сказала она. — У меня перерыв через десять минут.
Они сели на разных концах скамейки, между ними лежала стопка журналов по садоводству, приготовленных для расстановки по полкам.
— Как Настя, — спросил Виктор первым делом.
— Хорошо, — ответила Марина. — Операция прошла успешно. Учится, готовится к переходу в новую школу в следующем году, хочет заниматься рисованием.
Виктор кивнул, и Марина заметила, как в его глазах мелькнуло что то похожее на облегчение, смешанное с сожалением.
— Я устроился, — сказал он после паузы. — Не так, как раньше, но устроился. Работаю на складе, грузчиком. Платят немного, но хоть что то.
Марина молчала, не зная, что на это ответить. Ей не хотелось ни жалеть его, ни радоваться его трудностям, и она просто ждала, что он скажет дальше.
— Я много думал, — продолжил Виктор, глядя куда то в сторону, на полки с книгами. — Про то, что тогда случилось. Про Алину, про машину, про всё.
— И что надумал, — спросила Марина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Что я был дураком, — сказал Виктор прямо. — Настоящим дураком. Мне казалось, что если я сделаю для кого то что то большое, красивое, то и сам стану больше, значимее. А оказалось, что это была просто иллюзия. Алина забыла обо мне через неделю после того, как продала машину. Даже не позвонила, не написала. А ты, семья, дочь, это было настоящим, только я этого не ценил.
Марина смотрела на него и видела не того уверенного, слегка равнодушного мужчину, каким он был все эти годы дома, а человека, потерявшего почти всё, что у него было, и теперь пытающегося собрать по кусочкам остатки собственного достоинства.
— Кризис среднего возраста, — сказала она тихо, не как обвинение, а просто как констатацию факта. — Наверное, так это называется у психологов.
— Наверное, — согласился Виктор. — Только мне от этого не легче. Я потерял и работу, и уважение людей, и тебя с Настей. И самое обидное, что я сам всё это разрушил, своими руками.
— Ты пришёл извиниться, — спросила Марина, хотя и так было понятно.
— Да, — Виктор наконец посмотрел ей в глаза. — Прости меня, Марина. Не за то, что ушёл, я понимаю, что после того, что случилось, по другому и быть не могло. А за то, что позволил себе так с тобой и с Настей поступить. Ты не заслужила такого отношения. Пятнадцать лет ты во всём себе отказывала ради семьи, а я в один момент всё это перечеркнул ради того, чтобы почувствовать себя героем перед посторонним человеком.
Марина молчала долго, обдумывая его слова. Она видела, что извинение искреннее, что человек перед ней действительно раскаивается, но раскаяние и возможность что то изменить в прошлом, это разные вещи.
— Я принимаю твои извинения, — сказала она наконец. — Правда принимаю, Витя. Но это не значит, что что то изменится между нами. Я не вернусь к тебе.
Виктор кивнул, будто ожидал именно такого ответа.
— Я и не рассчитывал, что вернёшься, — сказал он тихо. — Просто хотел, чтобы ты знала, что я понимаю, что натворил. И хотел спросить, можно ли мне иногда видеться с Настей. Не как раньше, я понимаю, что прежней жизни уже не будет. Но хотя бы иногда.
— Настя сама решит, хочет ли она с тобой видеться, — ответила Марина. — Я не буду ей мешать, если она захочет. Но и заставлять её тоже не буду.
— Спасибо, — сказал Виктор.
Они посидели ещё немного молча. За окном библиотеки прошла женщина с коляской, скрипнула входная дверь, впустив холодный уличный воздух и группу школьников с портфелями.
— Знаешь, — сказала вдруг Марина, — я долго думала, что была бы совсем другим человеком, если бы не то, что случилось. Тихой, покладистой, привыкшей во всём соглашаться. А оказалось, что во мне это всё время было, просто не было повода это показать.
— Ты изменилась, — согласился Виктор, глядя на неё с чем то похожим на уважение. — Раньше ты бы никогда так прямо не сказала мне в глаза, что я не прав. Молчала бы, терпела.
— Наверное, — кивнула Марина. — Только терпение до добра не доводит, если терпишь не то, что нужно терпеть.
Виктор поднялся со скамейки, поправил потёртую куртку.
— Мне пора, — сказал он. — Смена через час. Спасибо, что выслушала.
— Береги себя, Витя, — сказала Марина, и в этих словах не было ни холода, ни особой теплоты, просто спокойное, ровное пожелание, какое говорят человеку, с которым когда то была связана целая жизнь, но которая теперь закончилась.
Виктор кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Марина смотрела ему вслед, на его сгорбленную спину, на нового, чужого уже человека, в котором с трудом узнавался тот, с кем она прожила пятнадцать лет.
Когда за ним закрылась дверь, Марина ещё некоторое время сидела на скамейке, глядя на стопку журналов по садоводству, которые нужно было расставить по местам. Внутри у неё было не пусто и не больно, а как то удивительно тихо, будто буря, бушевавшая несколько месяцев, наконец улеглась, оставив после себя чистое, промытое дождём небо.
Люда подошла к ней через несколько минут, села рядом.
— Это был он, — спросила она осторожно.
— Он, — кивнула Марина.
— И как ты, — спросила Люда, вглядываясь в лицо подруги.
Марина задумалась, подбирая слова.
— Знаешь, — сказала она наконец, — мне казалось, что после развода я буду всё время чувствовать какую то дыру внутри. А оказывается, там теперь не дыра. Там просто тихо. И, наверное, это и есть то, что называют покоем.
— Хороший ответ, — улыбнулась Люда.
— Мне пора расставлять журналы, — сказала Марина, поднимаясь со скамейки. — И вечером Настя ждёт, обещала показать новый рисунок.
Она взяла стопку журналов и пошла между полками, туда, где её ждала работа, привычная, тихая, дающая опору. За окном начинало темнеть, зажигались фонари вдоль улицы, а где то там, в этом раннем весеннем вечере, шёл домой человек, которого она когда то любила, и с которым теперь их дороги окончательно разошлись.
Дома вечером Настя действительно показала ей рисунок, акварельный пейзаж с рекой и старым мостом, который она делала на кружке рисования.
— Красиво, дочь, — сказала Марина искренне, разглядывая работу.
— Мам, — спросила Настя, отложив кисточки, — а папа сегодня приходил в библиотеку, да? Мне Люда тётя Люда сказала по телефону, когда я ей звонила спросить про книжку.
Марина села рядом с дочерью за кухонный стол, на котором лежали краски, кисти, стаканчик с мутной водой.
— Приходил, — подтвердила она. — Извинился. Спрашивал, можно ли ему иногда видеться с тобой.
Настя молчала, водя пальцем по краю стола.
— А ты что сказала, — спросила она наконец.
— Сказала, что решать тебе, — ответила Марина. — Он твой отец, и это никогда не изменится. Но видеться с ним или нет, это твой выбор, а не мой.
Настя задумалась, глядя на свой рисунок.
— Я, наверное, захочу, — сказала она тихо. — Не как раньше. Но чтобы знать, что он есть. Что у меня есть папа, даже если он больше не живёт с нами.
— Хорошо, — кивнула Марина. — Как решишь, так и будет.
Они посидели немного молча, потом Настя убрала краски, а Марина поставила чайник на плиту. Старый холодильник загудел привычным звуком, тем самым, который слышала Марина каждый вечер уже много лет, и в этом звуке теперь не было ничего тревожного, только знакомая, домашняя тишина обычного вечера.
— Мам, — сказала вдруг Настя, когда чайник уже начал закипать, — а ты счастлива?
Марина повернулась к дочери, удивлённая вопросом.
— Не знаю, дочь, — ответила она честно, подумав. — Наверное, ещё не совсем. Но мне спокойно. И это уже немало.
Настя кивнула, будто этот ответ её вполне устроил, и они сели пить чай в тишине маленькой кухни, где на стене висели её детские рисунки прошлых лет, а за окном темнело медленно, по весеннему, обещая скорый приход тепла.
