— Ты бы хоть встала, когда мать в дом заходит!
Инна закрыла ноутбук.
Нелли Борисовна стояла в прихожей при полном параде: трикотажный костюм цвета топлёного молока, бордовые лаковые туфли не по июльской жаре, на плече — брошь-стрекоза со стразами. За её спиной в дверь протискивались ещё трое.
— Мам, вы разувайтесь, — сказал Славик из комнаты.
Встать он не встал.
Первой прошла Оксана, золовка, в джинсовой куртке со стразами по спине. Куртку она не сняла — повесила на спинку стула, как вешают в своём доме. Следом ввалился Стасик, двадцать четыре года, и, ещё не поздоровавшись, спросил:
— А пароль от вайфая какой?
Егор, муж Оксаны, остался у порога и разуваться не стал.
— Я на пять минут, — сказал он никому.
Нелли Борисовна прошла на кухню, поставила на стол коробку конфет — второй ярус был наполовину пуст, кто-то уже поработал, — и две пачки сушек.
— Славик! Табуретки с балкона тащи, чего расселся! Семья собралась, а сесть некуда.
Хозяин квартиры отложил ноутбук с открытым каталогом пропеллеров и пошёл за табуретками.
Оксана тем временем открывала шкафчики. Один, второй, третий. Нашла заварочный чайник, повертела, поставила обратно.
— Инн, а нормальные чашки где? Не эти же подавать.
— Эти нормальные, — сказала Инна.
— Ну как знаешь.
Нелли Борисовна села во главе стола, на место Славика, и обвела кухню взглядом хозяйки, вернувшейся из отпуска.
— Фасады-то потемнели. Я эту кухню сыну ставила, когда он ещё с первой женой жил. Тринадцать лет стоит и ещё столько простоит, если руки не из того места.
Инна молчала.
Она вышла за Славика два года назад. Двушка была его — досталась после размена, до брака, и Нелли Борисовна об этом напоминала при каждом визите, будто квитанцию предъявляла. Ремонт в ванной делали в прошлом году. Плитку, короб, сантехнику, работу — двести восемьдесят тысяч. Из них двести сорок — Иннины. Славик тогда сказал: отдам с премии.
Премия пришла в марте. Девяносто две тысячи ушли на квадрокоптер. Летал он два раза, потом коробка встала в кладовку, и теперь Славик изучал, какие к нему бывают пропеллеры.
— Ну что, — сказала Нелли Борисовна и хлопнула ладонью по столу. — Не чужие люди. Стасику ипотеку одобрили.
Ипотеку Стасику одобрили. Первый взнос решили одобрить у Инны.
— Девять четыреста квартира, — вступила Оксана. — Домодедово, сдача через год. Взнос двадцать процентов — миллион восемьсот восемьдесят. У нас есть четыреста.
— И четыреста эти — мои, между прочим, гробовые, — уточнила Нелли Борисовна. — Я на себя ни копейки не трачу.
Стасик сидел, уткнувшись в телефон, и на слово «Стасику» не поднял головы ни разу.
— А остальное? — спросила Инна.
За столом стало тихо, как перед объявлением победителя.
— А остальное, деточка, у тебя лежит без дела, — ласково сказала свекровь. — Однушка твоя в Подольске. Чужие люди в ней живут, чужие люди её убивают. Продашь — и Стасику на взнос хватит, и на ремонт останется.
— Родная кровь — это святое, — добавила Оксана и придвинула к себе коробку конфет.
Инна посмотрела на мужа.
Славик изучал узор на клеёнке. Клеёнка была однотонная.
Двушку бабушки в Туле продали в июле двадцать первого. Четыре триста. Бабушка умерла в феврале, наследство оформляли полгода, и всё это время Инна ездила в Тулу каждые выходные — электричка, автобус, ключи у соседки. Своих накоплений добавила девятьсот. Купила однушку в Подольске за пять двести. Тогда — за пять двести.
До Славика. За полтора года до Славика.
Сейчас та однушка стоила шесть двести и приносила тридцать две тысячи в месяц. Жильцы, тихая пара с ребёнком, платили день в день третий год.
— Нелли Борисовна, — сказала Инна ровно, — квартира не продаётся.
Пауза длилась секунды две.
— Что-о?
— Не продаётся.
Нелли Борисовна выпрямилась, и стрекоза на плече качнулась.
— Это ты как с матерью разговариваешь?! Вы посмотрите на неё! Пришла на всё готовенькое, живёт в квартире моего сына, ест с его тарелки — и она нам условия ставит!
— Мам, — вяло сказал Славик.
— Что «мам»?! Я тебя на ноги поднимала, я тебе эту квартиру выходила, я в две смены на подстанции стояла! А теперь я у чужой бабы должна разрешения спрашивать, куда её метры девать?
— Мам, тише, соседи.
— Пусть слушают! Пусть все слушают, как сноха родного племянника на улице оставляет!
Стасик отложил телефон и тут же взял обратно.
— Стасику жить негде! — Нелли Борисовна повысила голос ещё на тон, хотя казалось, что некуда. — Он у матери в проходной комнате спит, двадцать четыре года мужику! А ты сидишь на квадратах и в ус не дуешь!
— Он работает? — спросила Инна.
— Он ищет! — отрезала Оксана. — Сейчас с работой знаешь как?
— Знаю.
Инна работала аналитиком на удалёнке. Сто девяносто в месяц. Славик — мастером в сервисе, семьдесят. Коммуналку, интернет, продукты и ремонт ванной считать было незачем — она их и так помнила.
Нелли Борисовна сменила регистр. Голос упал до жалобного, руки легли на стол ладонями вверх.
— Инночка. Я же не для себя прошу. Я старая женщина, мне много не надо. Я в мае у кардиолога была, мне сказали — не волноваться. Я и не волнуюсь. Я просто хочу перед смертью внука в своей квартире увидеть.
— Мам, ну ты чего, — буркнул Славик.
— А что «чего»? Я правду говорю. Вон Славик мой без детей живёт, как сыч, я уж и не жду ничего. Хоть от Оксаночки радость.
Она развернулась к Инне всем корпусом.
— Тебе сорок шесть, деточка. Ты рожать не собираешься. Ни детей, ни хлопот. Для кого копишь-то, для чужого дяди?
Инна поставила чашку на стол.
— Для кого?
— Ну а для кого! Вот и я спрашиваю.
— Ясно.
Славик встал, снял с плиты кипящий чайник, подержал его в воздухе и поставил обратно. Потом сел.
— Значит, так, — сказала Нелли Борисовна, посчитав вопрос решённым. — В понедельник идёшь к нотариусу, оформляем всё как положено. И ещё, Инна. Там же ремонт нужен, квартира голая. Тысяч триста, не меньше. Ты уж заодно.
— Заодно, — повторила Инна.
— А ты как думала? Не в шалаш же парня селить.
Оксана достала из сумки визитку и сунула её под магнит на холодильнике.
— Это Диму зовут, риелтор, он с однушками работает. Хороший мальчик, комиссия три процента.
Инна посмотрела на визитку. Потом на золовку.
— Ты уже с ним разговаривала?
— Ну а чего тянуть-то.
Егор у порога кашлянул.
— Оксан.
— Помолчи.
Инна встала. Прошла к подоконнику, взяла телефон. Открыла чат — общий, семейный, «Наши», куда её добавили на прошлый Новый год и где она за полтора года написала два сообщения.
Утром там появилось голосовое. Две минуты семь секунд. Нелли Борисовна не печатала никогда, у неё «пальцы толстые для этих кнопок», она наговаривала.
Инна нажала на воспроизведение и положила телефон на стол.
Из динамика пошёл голос — тот же самый, только на два тона ниже и без восклицательных знаков.
«Оксан, ты ей пока про показы не говори, ясно? Пусть сначала за стол сядет и услышит, что вся семья за. Одна против всех она не пойдёт, гонору у неё на пять минут. И про объявление молчи. Узнает раньше времени — упрётся из вредности. А так посидит, подумает и сама принесёт документы, куда денется. Ей эти метры зачем? У неё ни детей, ни хлопот, живёт как в санатории. Славику скажи, чтоб не встревал, он мне обещал. И конфеты не открывай раньше времени, я хорошие взяла».
Голосовое кончилось. Экран погас.
Тишину сломала Оксана:
— Мам. Ты чего наделала.
— Я? — Нелли Борисовна моргнула. — Я в другой чат отправляла.
— Я поняла, — сказала Инна.
Она вышла в комнату, открыла ящик комода и вернулась с одним листом. Положила его на стол, рядом с коробкой конфет.
— Это что? — Оксана потянулась, но читать не стала, просто перевернула к себе.
— Заявление. Принято двенадцатого июня, штамп МФЦ. С того дня в реестре стоит запись: никакие сделки с этой квартирой без моего личного присутствия зарегистрировать нельзя. Ни по доверенности, ни как-нибудь ещё.
— И что это значит? — тихо спросил Стасик. Он впервые за час убрал телефон.
— Это значит, что показы можете назначать хоть каждый день. Подписи моей под договором не будет.
— Да ты в своём уме?! — вскинулась свекровь. — Кто у тебя чего без спроса продаст, кому ты нужна!
Инна взяла телефон и повернула экран к столу.
Объявление. Однокомнатная квартира, Подольск, тридцать девять квадратов, шестой этаж. Шесть миллионов двести. Фотографии свежие: кухня с жёлтой стеной, балкон с зелёной рамой, счётчики крупным планом. Внизу — номер телефона Оксаны.
— Выложено четыре дня назад, — сказала Инна. — Первый показ — в субботу в двенадцать. Мне позвонили жильцы и спросили, продаю ли я квартиру. Я сказала, что нет.
Оксана закрыла сумку.
— Фотки мне Славик скинул. В мае, когда счётчики ездил сдавать. Сам предложил.
Нелли Борисовна протянула руку к коробке и взяла конфету. Рука с конфетой пошла ко рту, остановилась на полдороге и вернулась. Конфета легла обратно в бумажную ячейку, криво, боком.
— Квартира куплена в двадцать первом году, — продолжила Инна тем же будничным тоном, каким разговаривают с оператором банка. — До брака. Она моя личная, при разводе не делится, согласия ни у кого спрашивать не надо. И ещё, чтобы больше не возвращаться: сканы моих документов, которые ты, Слава, просил в мае для банка. Я их не отправляла. Я с ними сходила в МФЦ.
Славик поднялся так резко, что табуретка проехала по полу.
— Пойду гляну, дверь в подъезде не хлопает. Там доводчик барахлит.
И вышел на лестничную клетку. Дверь он придержал рукой, чтобы не хлопнула.
— Вот и весь мужчина, — сказала Оксана в пустоту.
— Твой муж — не подарок, — начала было Нелли Борисовна, но Егор уже стоял у стола.
Он не разувался всё это время и теперь просто взял со спинки стула джинсовую куртку со стразами.
— Оксан. Поехали.
— Егор!
— Поехали, я сказал. Я тебе месяц говорил.
Он повернулся к Инне.
— Извините. Я не знал про объявление.
Стасик встал первым и первым вышел в прихожую.
Нелли Борисовна поднималась долго. Одёрнула жакет, поправила стрекозу — та всё равно висела косо.
— Знать тебя не желаю, — сказала она уже от двери. — И Славику передай: мать у него одна была.
— Передам, — сказала Инна.
Дверь закрылась. Доводчик сработал нормально.
Через две недели Инне позвонила Наташа из соседнего отдела — та, что когда-то с Оксаной в одной поликлинике в регистратуре сидела и с тех пор про всю их родню знала больше, чем хотела. Одобрение у Стасика сгорело: первый взнос он так и не собрал. Оксана взяла потребительский на девятьсот тысяч под тридцать процентов, но с таким платежом ипотеку сыну уже не дали. Стасику досталась комната в Балашихе — двадцать две тысячи, вайфай в подарок. Через три недели он вернулся к матери в проходную комнату. Егор кредит подписывать отказался наотрез — это Наташа передала отдельно, с уважением в голосе.
Нелли Борисовна слегла на четыре дня, потом встала и обзвонила всю родню, включая двоюродных из Рязани. Версия была такая: сноха выгнала старую женщину на улицу и не дала внуку жилья. Двоюродные посочувствовали и денег не дали.
Славик неделю ночевал у матери. На восьмой день вернулся с сумкой, поставил её в прихожей и сказал, что дрон продал за сорок. Про квартиру в Подольске больше не спрашивал. Сканы документов тоже.
Жильцы позвонили в конце июля и спросили, не собирается ли Инна всё-таки продавать: у них ребёнок пошёл в первый класс, школа рядом, переезжать не хотелось бы.
Визитку риелтора Инна сняла с холодильника и порвала над ведром.
