Двести восемьдесят тысяч, — сказал хирург. — Это с протезом, с наркозом и с реабилитацией. Можно взять протез попроще, выйдет дешевле. Но я вам попроще не советую.
Вера смотрела на снимок, который он держал на свет.
— А по квоте?
— По квоте вставайте в очередь. У нас люди сейчас по полтора-два года ждут.
— Полтора-два года.
— Гонартроз третьей степени, Вера Николаевна. Вы себе этот хрящ за тридцать лет в процедурном стёрли до основания. Само оно не остановится. Будет только хуже.
Она вышла в коридор, села на кушетку у окна и минуты три просто дышала.
На карте у неё лежало сто девяносто тысяч. Копила с прошлой осени, с того дня, как внесла последний платёж по ипотеке. Двенадцать лет она платила за однушку на Строителей — тридцать два метра, пятый этаж, панель. Двенадцать лет на полторы ставки, плюс уколы на дому по вечерам, плюс капельницы бабушкам по выходным. С мужем развелись, когда Насте было девять; алименты приходили два раза за всё время, потом он уехал и потерялся. Последний платёж Вера внесла в октябре, вышла из банка и минут двадцать сидела на лавочке у входа, глядя на голубей.
Теперь квартира сдавалась за восемнадцать тысяч, и эти восемнадцать каждый месяц уходили на карту, которую она про себя называла коленной.
До операции не хватало девяноста тысяч. Пять месяцев. К маю бы собрала.
В воскресенье она поехала к матери.
— Верунь, ты садись, чего стоишь, — суетилась Нина Петровна. — Я холодец сделала, как ты любишь, с хреном.
Мать жила в двушке на Кирова, а с ней жил Слава. Младший брат, сорок девять лет. Последний раз работал позапрошлой зимой, сторожем на базе, продержался четыре месяца.
— Я тут тему одну прощупываю, — рассказывал Слава, обгладывая косточку. — Мужик знакомый выходит на поставки, ему человек нужен, который в теме. Я в теме. Так что к лету вопрос закроется.
— Какой вопрос?
— Финансовый.
— Ты в прошлом году то же самое говорил. Только там была не тема, а автомойка.
— Автомойка не пошла, потому что партнёр оказался непорядочный, — с достоинством ответил брат. — Это не от меня зависело.
— От тебя вообще никогда ничего не зависит.
— Вер, ну не начинай, — вздохнула мать. — Он же ищет.
Он искал лет пятнадцать. До сторожа был охранником в «Пятёрочке», до охранника — полгода где-то в Подмосковье, откуда вернулся без денег и с историей про то, как его кинули. Жена Лена ушла от него, когда Кириллу было четырнадцать, и уехала к своей матери в область. Слава всем рассказывал, что оставил ей квартиру. Квартира была Ленина, от бабушки, но это в рассказ не входило.
— У тебя жильцы-то съехали? — спросил он между делом.
— Съехали первого. Ищу новых, Люда обещала через работу поспрашивать.
— И сколько ты берёшь?
— Восемнадцать плюс коммуналка.
— Восемнадцать, — присвистнул Слава. — Тяжело нынче людям.
— Тяжело.
Ключи от квартиры на Строителях лежали у матери в шкатулке на серванте. Вера сама их туда положила лет пять назад, когда прорвало трубу, а она была на дежурстве. На всякий случай. Чтобы кто-то мог открыть.
Тамара Ивановна позвонила в четверг, в половине девятого утра, когда Вера набирала шприц.
— Верочка, у тебя там ремонт, что ли, начался?
— Какой ремонт?
— Ну как какой. Со вчерашнего вечера коробки таскают. Парень такой высокий и девочка с животом. И диван на площадке стоит, между прочим, всем мешает.
Вера дошла до окна и постояла, держась за подоконник.
— Тамара Ивановна, а вы точно про мою квартиру?
— Верочка, я в сорок седьмой тридцать лет живу. Твоя, восемьдесят вторая. Я что, дверей не знаю?
Она отпросилась после обеда. Ехала в автобусе и думала, что, наверное, что-то перепутала. Может, Люда нашла жильцов и не успела сказать. Может, снизу заливает и ходят мастера.
Дверь открыл Кирилл. В её тапках.
— О, теть Вер! Здрасьте. А мы вас раньше ждали вообще-то.
В коридоре стояли клетчатые сумки. Из кухни пахло борщом, на плите — её кастрюля, а у окна, спиной к двери, мыла посуду девушка на очень позднем сроке.
— Кирилл, — сказала Вера ровно, потому что тридцать лет в медицине приучают говорить ровно. — Объясни мне, что тут происходит.
— Так дядь Слав… то есть папа сказал, что вы разрешили, — растерялся племянник. — Сказал, вы в курсе. Мы вам, теть Вер, честно, ничего не сломали, я даже гвоздя не забил.
— Что он сказал?
— Что вы разрешили. — Кирилл посмотрел на неё и покраснел ушами, как в детстве, когда врал про разбитую вазу. — Теть Вер, вы чего? Вы не разрешали?
Девушка обернулась. Молоденькая совсем, лет двадцати двух, с мокрыми руками.
— Здравствуйте, — сказала она.
— Здравствуйте. Вы на каком сроке?
— Тридцать вторая неделя.
Вера прошла в комнату. На её диване лежал детский матрасик в упаковке. На балконе сушились носки, в прихожей на крючке висела чужая куртка. За неделю люди обжили квартиру так, будто прожили в ней год.
— А комнату свою вы когда сдали?
— Ключи хозяйке в понедельник отдали, — сказал Кирилл. — Она уже другим сдала, студентам каким-то.
Комнату отдали. Значит, назад им некуда.
Славе она дозвонилась с четвёртого раза.
— О, Верунь! Как раз собирался тебе набрать.
— Слава. У меня в квартире живут твой сын и его беременная жена.
— Ну живут, — не понял он. — Ты же всё равно жильцов ищешь. А тут свои. Свои-то лучше, чем чужие. Чужие тебе ламинат прожгут, а Кирюха аккуратный.
— Ты взял у матери ключи и заселил в мою квартиру людей. Не спросив меня.
— Да чего тебя спрашивать, ты бы всё равно согласилась. Ты ему тётка. Родная. Он тебе не с улицы человек.
— То есть спрашивать было необязательно, потому что ответ ты знал заранее.
— Ну да! — обрадовался Слава тому, как хорошо сестра его поняла. — Вер, я вообще не понимаю, из-за чего сыр-бор. Девка на сносях, у них комната была девять метров, окно во двор, туалет в конце коридора, сырость по углам. Ты бы посмотрела — заплакала. А тут квартира, кухня отдельная, балкон.
— А почему они к вам не переехали? У мамы двушка.
— Ты что, — сказал он совершенно искренне. — Там мать, ей покой нужен. И я в зале на диване сплю. Куда я их дену?
— А меня, значит, есть куда.
— Вер, ну ты как торгашка, честное слово. Тебе деньги дороже, что ли?
Вера села на подоконник в подъезде, потому что колено загудело.
— Мне операция нужна, Слава. Двести восемьдесят тысяч. Я эти восемнадцать в месяц туда и складываю.
— Ой, брось. Врачи тебе чего хочешь навесят, лишь бы денег содрать. Мамке вон тоже глаз резать предлагали, а она покапала капли — и видит.
— Мама не оперировала катаракту и теперь читает через лупу.
— Ну и ничего. Живёт же.
Мать позвонила вечером. Голос был тот самый, с дрожью, который Вера знала с детства и на который всё равно велась.
— Верочка. Ты только не кипятись.
— Мам, ты ключи ему давала?
— А что мне было делать? Он пришёл, говорит: Кирюху с Дашкой выселяют, ночевать негде. Ты бы видела эту девочку. У неё живот вот такой.
— Меня спросить надо было.
— Слава сказал, что спросил.
— Слава соврал.
Пауза.
— Ну не выгонишь же ты её теперь на улицу, — сказала мать другим голосом, твёрдым. — В таком положении. Верунь, мы с отцом когда поженились, в бараке жили, комната четырнадцать метров и печка. Я тебя там родила — и ничего, выросла. А сейчас все нежные стали, всем подавай своё.
— Мам, я не про нежность. Я про то, что это моя квартира.
— Твоя, твоя, кто ж спорит. — Мать вздохнула. — Только я тебя вот о чём попрошу. Ты поаккуратнее с этим. У меня второй день двести на сто десять, я таблетки горстями. Если ты сейчас скандал устроишь, я не знаю, чем это кончится.
— Мам.
— Я просто говорю, как есть.
Ночью Вера сидела на кухне и считала. Если жильцов не будет полгода, до операции она доберётся не к маю, а к ноябрю. Если год — то следующей весной. А хирург сказал: не тяните. Она и сейчас к концу смены ходила боком и держалась за стену в коридоре так, чтобы никто не видел.
В субботу она приехала на Строителей и разговаривала на кухне стоя. Садиться гостьей в собственной квартире было противно.
— Значит, так. Даша, вы рожаете в феврале?
— В начале февраля, — тихо сказала девочка.
— Живёте до конца марта. Полтора месяца после родов — окрепнуть и найти жильё. Коммуналку платите сами, зимой выходит около шести. Обои не переклеивать, ничего не сверлить. Всё.
— Теть Вер, спасибо огромное, — заторопился Кирилл. — Мы в марте съедем, я прям обещаю.
— Ты где работаешь?
— В шиномонтаже. И вечером на доставке.
— Сколько выходит?
— Тысяч пятьдесят пять. Иногда шестьдесят.
— За полтора месяца соберёте на съём.
Слава по телефону чуть не запел.
— Верка! Я всегда знал, что ты человек! Не то что некоторые. Ты мне прям гора с плеч.
— Слава. До конца марта.
— Да понял я, понял. Тридцать первого, как штык. Я их лично вынесу.
Коммуналку они не заплатили ни в декабре, ни в январе. Вера узнала в феврале, когда пришла квитанция с долгом девять тысяч четыреста и красной строчкой про пени.
— Ой, теть Вер, забыли, — сказал Кирилл. — Реально забыли, там роддом, сумки, кровать эту покупали. Я в марте всё закрою, честно.
Даша родила пятого февраля. Мальчик, три двести, назвали Матвеем. Вера перевела Кириллу десять тысяч и завезла пакет с пелёнками. Ребёнок был красный, сморщенный и совершенно ни в чём не виноватый.
Двадцать восьмого марта она позвонила брату.
— Слав, у них три дня.
— Каких три дня?
— До тридцать первого. Мы договаривались.
Слава помолчал.
— Вер, ты серьёзно, что ли? С новорождённым?
— Ему будет два месяца.
— Два месяца! Ты же медик, ты понимаешь, что такое переезд с двухмесячным? Там режим, кормление по часам, прививки. Ты хочешь, чтобы ребёнок заболел?
— Мы договаривались до конца марта.
— Мы договаривались, когда ещё не знали, как пойдёт. Обстоятельства изменились. Тут вон Ленка приехала помогать, Дашка одна не справляется.
— Кто приехал?
— Ленка. Мать его. А кто ему поможет-то, ты, что ли?
В тридцати двух метрах теперь жили четверо, из них один младенец.
— Первого мая они съезжают.
— Вер, я тебе, кстати, по-другому хотел вопрос поставить, — оживился брат, будто про май не услышал. — Ты подумай спокойно, не с ходу. Тебе эта квартира зачем? Ты в ней не живёшь. Настя в другом городе, у неё муж, свои метры. Оформи её на Кирюху. По-родственному. Мальчишка с семьёй, ребёнок маленький. Ты им жизнь сделаешь.
Вера стояла на лестничной клетке поликлиники и смотрела на объявление про диспансеризацию.
— Ты сейчас всерьёз?
— Абсолютно. Они через три года маткапитал вложат, своё возьмут и тебя ещё благодарить будут. Всем хорошо.
— Слава, я двенадцать лет платила за неё ипотеку.
— Молодец. А толку? Она у тебя мёртвым грузом лежит.
— Она у меня лежит на операцию.
— Опять ты про операцию, — уже с раздражением сказал он. — Ну сколько можно. Полюби ты людей, Вера. Сделай хоть раз в жизни что-нибудь не для себя.
Первого мая они не съехали. Пятого Вера приехала, и дверь открыла Лена — в халате, с полотенцем на голове.
— А, Вера. Проходи, только тихо, Матвейка спит.
— Лена, вы когда съезжаете?
— Ой, ты знаешь, такая история. — Лена присела на табуретку и заговорила доверительно, будто они были подругами. — Смотрели вариант на Заречной, а там хозяйка ни в какую с ребёнком. Люди же сейчас с детьми не хотят пускать. И с животными не хотят. Вот такое отношение.
— У меня тоже отношение.
— Так ты же родня, — искренне удивилась Лена. И тут же добавила: — Ты Кирюшу пропиши временно. А то Матвейку к поликлинике не прикрепляют, участковая говорит — идите по прописке.
— Нет.
— Почему?
— Потому что нет.
Вечером позвонила Люда — двоюродная сестра, риелтор, знавшая всё про всех.
— Верка, ты никого не прописывай. Даже временно.
— Я и не собираюсь.
— Ты механику пойми. Регистрация права на квартиру не даёт, тут не бойся. Но если ты Кирилла зарегистрируешь по месту пребывания, к нему туда же поставят на учёт ребёнка — на детей до четырнадцати согласия собственника не требуется, их регистрируют к родителю. И снимать их потом ты будешь только через суд. А суд с грудным ребёнком запросто даст отсрочку на полгода.
— Понятно.
— Временная-то сама по сроку кончится. Только пока она идёт, ты ничего не сделаешь. Ты замок давно не меняла?
— Люд, там младенец.
— Знаю. Потому и говорю: делай что-нибудь сейчас, пока он младенец. Потом будет школа. Потом «куда мы с первоклассником».
Двенадцатого мая тётя Зина прислала ссылку.
Слава выложил в «Одноклассниках» фотографию: Даша стоит в подъезде с коляской, у ног две клетчатые сумки, лицо такое, будто её только что вынесли на мороз. Под фотографией текст.
«Вот и подросли мы. Сын с невесткой и внуком стоят на лестнице с вещами. Родная сестра выставляет их на улицу, потому что ей квартиру сдавать выгоднее, чем родному племяннику помочь. Двадцать первый век. Люди, берегите своих. А то потом окажется, что своих и нет».
Сто девяносто два класса. Сорок семь комментариев.
«Слава держись!!!»
«Некоторым деньги глаза застят»
«Какая девочка красивая и малыш какой»
«А тётка одна живёт? Ну вот и будет одна»
— Вер, ты только не расстраивайся, — сказала тётя Зина. — Я, конечно, никому на слово не верю. Но ты правда их выгоняешь?
— Тёть Зин, они живут в моей квартире с декабря бесплатно и коммуналку не платят.
— Ну, деньги дело наживное. А кровь не водица.
Потом позвонила кума Славы. Потом Валентина из Сызрани, которую Вера последний раз видела на похоронах отца. Потом бывшая одноклассница написала: «Верунь, я, конечно, не лезу, но у тебя же квартира пустая стоит, а тут ребёнок».
— Мам, у меня квартира не пустая стоит, у меня в ней люди живут, — устало объясняла Вера в трубку.
— Ну так и пусть живут, — сказала мать. — Кому от этого плохо?
Настя звонила из Тюмени поздно, когда уложила своего.
— Мам, ты ходишь как?
— Хожу.
— Мам.
— Ну хромаю. С палочкой теперь в магазин.
— С палочкой?! Ты не говорила.
— А чего говорить. — Вера посмотрела на вытянутую на табуретке ногу. — Насть, я иногда думаю: может, отдать им её и не мучиться? Проживу как-нибудь. Мать успокоится, Славка отстанет.
В трубке стало тихо.
— Мам, ты сейчас серьёзно?
— Я устала. Я вчера в отделении заплакала при пациентке. Мне пятьдесят четыре, я тридцать лет уколы делаю, а меня вся родня обсуждает как жадину.
— Мам, послушай. Ты двенадцать лет за неё платила. Двенадцать. Я помню, как ты мне на пятнадцатилетие ничего не подарила, потому что был платёж. Я тогда обиделась, глупая была.
— Я помню.
— И теперь дядя Слава, который за всю жизнь ни рубля никуда не вложил, будет решать, кому её отдать?
— Он не решает. Он просит.
— Мам. Он не просит. Он берёт.
Двадцатого мая мать собрала всех у себя. Сказала — просто посидим, я пирог испеку. Пирог был с капустой. Кроме пирога, была тётя Зина, был Слава, была Лена и почему-то был сосед дядя Толя, который тридцать лет назад работал с отцом на заводе и с тех пор считался в семье кем-то вроде мудреца.
— Вера, — сказала мать, когда все выпили по чашке. — Я тебя при всех попрошу. Отдай ты им эту квартиру. Не насовсем — пусть живут. Или насовсем, как хочешь. Только прекрати ты это всё.
Вера смотрела на мать и не узнавала.
— Мам, ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю. Я хочу, чтобы в моей семье был мир. Мне восемьдесят через год. Я не хочу вот этого всего.
— А то, что мне нужна операция, тебя не касается?
— Потерпишь ещё чуть-чуть. Я вон всю жизнь терплю. У меня и спина, и глаза, и сердце. И ничего, хожу.
— Правильно Нина Петровна говорит, — вставил дядя Толя. — Раньше как было? Один за всех. У нас в бараке если кто без крыши остался — принимали, и никто не считал, кто кому сколько должен.
— Дядь Толь, вы сейчас про барак, где туалет на улице?
— А хоть бы и на улице! Зато люди были люди.
— Вер, ты сама себя послушай, — вступила Лена. — Ты одна. Ни мужа, ни детей рядом. Тебе и надо-то — телевизор да таблетки. А тут семья молодая, ребёнок растёт.
— У меня дочь.
— Дочь в Тюмени.
Слава всё это время ковырял вилкой пирог с видом человека, который вынужден присутствовать при чужом позоре.
— Я вообще не хотел до этого доводить, — сказал он наконец. — Вер, ты подумай, как это со стороны выглядит. Мать тебя просит. Мать. При всех.
— Слав, а ты в курсе, что коммуналку они не платят с декабря? Долг двадцать четыре тысячи.
— А откуда у них деньги? Дашка в декрете, Кирюха один тянет.
— Он шестьдесят получает.
— Так это же не деньги.
— Это ровно то, что я получаю на полторы ставки.
За столом стало неудобно тихо. Тётя Зина принялась разливать чай.
— Мам, — сказала Вера и встала. Колено выстрелило так, что она схватилась за спинку стула. — Ты сейчас при родне попросила меня отдать единственное, что я в жизни заработала. Человеку, который мне ни дня ничем не помог. И называешь это миром.
— Вера, сядь.
— Не сяду.
Она дошла до прихожей, обулась, взялась за ручку — и вернулась. Стояла в дверях кухни и смотрела на брата.
— Слава. Я сниму им квартиру.
Все замолчали.
— Чего? — не понял он.
— Найду однушку подешевле, на Северном или в Мичуринском, там есть за тринадцать с половиной. Заплачу за три месяца вперёд и залог. Это пятьдесят четыре тысячи. Из тех денег, которые на операцию. Первого июня они переезжают.
— А чего сразу не на полгода? — быстро спросил Слава.
Вера посмотрела на него, и он первый раз за всю историю отвёл глаза.
— Вот на этом месте я тебя, наверное, и перестану считать братом.
Квартиру нашла Люда за два дня. Мичуринский, четвёртый этаж без лифта, зато чисто, холодильник и стиральная машина. Тринадцать пятьсот. Вера перевела хозяйке сорок тысяч пятьсот за три месяца и тринадцать пятьсот залога. Коммунальный долг двадцать четыре тысячи закрыла сама — пени росли. На карте осталось сто две тысячи.
Переезжали тридцать первого мая. Вера приехала помочь: Кирилл был один, Даша с коляской. Носила пакеты, пока колено позволяло, потом сидела в машине.
— Теть Вер, — сказал Кирилл, когда всё загрузили. — Вы это. Спасибо.
— Не за что.
— Я правда думал, что вы разрешили. Он же сказал.
— Я знаю.
— Я вам верну. Не сразу, но верну.
— Ты просто плати за квартиру вовремя. Этого хватит.
Он потоптался и обнял её неловко, боком.
Мать не позвонила ни в июне, ни в июле. Вера звонила сама два раза. Оба разговора длились минуты по четыре и состояли из «нормально», «ну и ладно» и «мне тут идти надо».
С июня квартира на Строителях снова сдавалась — женщине из области с дочкой-студенткой, за девятнадцать тысяч, договор на год, залог, опись на двух листах. Женщина оказалась аккуратная, переводила пятого числа и каждый раз писала «спасибо».
Слава выложил в «Одноклассниках» ещё один пост, уже без фотографии: про то, что некоторые умеют откупаться деньгами, а от совести откупиться не выйдет. Классов было меньше, комментариев тоже. Тётя Зина всё равно прислала.
В сентябре Настя перевела пятьдесят тысяч и написала: «Это не подарок, это в долг, отдашь когда сможешь». Вера два дня не трогала эти деньги. На третий перевела их на коленную карту.
Сентябрь и октябрь она брала ночные подмены. Ещё продала швейную машинку — та всё равно стояла без дела с тех пор, как перестало гнуться колено.
Операцию назначили на девятнадцатое ноября.
В палате было четыре койки и окно во двор, где стояла берёза без листьев. Соседка справа, баба Рая, оперировала бедро и всем рассказывала, что дочь приезжает через день и возит морсы.
— А к вам кто ходит? — спросила баба Рая.
— Дочь звонит. Она в Тюмени, приедет на реабилитацию, отпуск взяла.
— А ещё?
— Племянник заходил. Мандарины принёс.
Восемнадцатого вечером Вера лежала и считала, во сколько утром придут с премедикацией. Медсестра прошла по палате, собирая градусники.
— Вера Николаевна, телефоны на ночь выключаем. Завтра рано.
— Сейчас выключу.
Телефон завибрировал на тумбочке. Вера повернула голову.
На экране горело: «Мама».
Он звонил долго, гудков шесть или семь. Вера смотрела на экран, положив руку поверх одеяла — туда, где под простынёй лежало колено, которое завтра в восемь утра перестанет быть её собственным.
— Вера Николаевна, — сказала медсестра от двери. — Выключайте.
