— Абонент временно недоступен, — сказал женский голос в трубке.
Рита положила телефон на грудь и покосилась на градусник. Тридцать девять и две. Ртутный столбик заканчивался где-то в районе безнадёжности.
Заболела она по-хамски, внезапно. В пятницу вечером таскала сумки из магазина, планировала в субботу перебрать шкаф, а ночью проснулась от того, что горло будто песком засыпали. К обеду поднялась температура, и Рита поняла: никакого шкафа. Лежать и не отсвечивать.
Дима уехал с утра. Сказал — в Заречье, на дом, там штукатуры доделывают, надо проконтролировать, а то потом всё переделывать.
— Ты хоть поешь там, — сказала ему Рита из-под одеяла.
— Разберусь. Ты чай пей и не геройствуй.
— Позвони, как доедешь.
— Позвоню.
Не позвонил.
Первый раз она набрала в двенадцать. Гудки. Ну, бывает: телефон в машине, а сам во дворе командует. В час — гудки. В два — «недоступен». В три — то же самое.
Дом строился четвёртый год и стал в семье чем-то вроде дальнего родственника: вроде есть, а вроде и не видели никогда. Дима ездил туда каждые выходные, показывал фотографии в телефоне, рассказывал про перекрытия, про то, что кровельщики жулики, а плиточник золотой мужик, но пьёт. Рита была там дважды. Первый раз — когда копали котлован, второй — когда подняли коробку. Дальше как-то не складывалось: то работа, то не на чем ехать, то Дима говорил, что грязь по колено и смотреть пока не на что.
— Приедем, когда красиво будет, — обещал он. — Что тебе на голые стены пялиться.
Она и не пялилась. Работала, готовила, ждала, когда будет красиво.
В половине четвёртого позвонила Алиса.
— Мам, ты как?
— Лежу. Тридцать девять.
— Мам! А папа где?
— В Заречье уехал.
— И он тебя такую бросил?
— Он утром уехал, я нормальная была.
— Ну хорошо, а сейчас он где? Пусть едет домой, тебе воду носить надо и таблетки.
— Не отвечает, — сказала Рита и сама услышала, как это прозвучало.
Дочь помолчала.
— В смысле не отвечает?
— В прямом. С двенадцати.
— Мам, я приеду.
— У тебя смена до восьми.
— Мам.
— Не выдумывай, — Рита закашлялась и пожалела, что открыла рот. — Завтра приедешь.
Она отключилась и уставилась в потолок.
Странная штука — предчувствие. Когда ты на ногах, оно сглаживается делами: посуду помыл, сериал включил, с соседкой поговорил — и отпустило. А когда лежишь с температурой и тебя мелко трясёт, все мысли идут строем и в одну сторону. Рита лежала и точно знала: что-то не так. Не «телефон сел» не так, а вот прямо не так. И злилась на себя, потому что за двадцать четыре года брака Дима терял телефон раз пять, забывал зарядку раз двести, а однажды вообще уронил его в бетон.
В пять вечера позвонили в дверь.
На пороге стояла Марина с пакетом, из которого торчал лимон.
— Ну ты даёшь, — сказала сестра с порога. — Алиска мне звонит вся на нервах: мама умирает, папа пропал. Я прямо с работы.
Марина была младше на четыре года и всегда, сколько Рита себя помнила, входила в любое помещение так, будто ей тут все должны. Разулась, прошла на кухню, поставила чайник, погремела чашками.
— Где у тебя нормальный градусник? Электронный врёт.
— В аптечке.
— Ложись давай.
Она принесла чай, села на край дивана и потрогала Ритин лоб ладонью — жестом их матери, точь-в-точь.
— Горишь. Таблетку пила?
— В два.
— Рано ещё. — Марина села в кресло. — А Димка где шастает?
Рита не собиралась ничего скрывать. Просто не хотела, чтобы сестра начала суетиться, звонить по больницам и раздувать из мухи слона — Марина это умела.
— На работу поехал.
Марина фыркнула.
— На какую работу в субботу? Он же в Заречье, там сегодня штукатуры.
В комнате стало очень тихо.
— А ты откуда знаешь? — спросила Рита.
Сестра сделала глоток и чуть дольше нужного подержала чашку у губ.
— Так ты сама говорила.
— Я не говорила.
— Ну мама говорила.
— Маме я тоже не говорила.
Марина поставила чашку и махнула рукой:
— Рит, ты температуришь. Он сам мне на прошлой неделе жаловался, когда я вам плитку помогала выбирать.
Никакой плитки они вместе не выбирали. Ни на прошлой неделе, ни когда-либо. Рита её в глаза не видела и даже не знала, какого цвета в том доме будет ванная.
Она хотела спросить ещё, но накатил озноб, и вопрос уплыл в сторону. Осталось только мутное, тяжёлое ощущение, которое она потом вспоминала снова и снова.
— Спи, — сказала Марина. — Я посуду помою и поеду. Никита один дома.
Никите тогда было двенадцать. Марина растила его одна, отца не называла, а на вопросы отвечала коротко: «Был человек, кончился человек». В семье к этому привыкли лет десять назад и перестали ковырять.
Телефон зазвонил в двадцать минут восьмого. Незнакомый городской номер.
— Маргарита Сергеевна? Вы супруга Дмитрия Владимировича?
— Да.
— Вам нужно приехать в областную больницу.
Она села. Пол качнулся.
— Что с ним?
— Приезжайте, пожалуйста.
— Скажите мне сейчас.
— Была авария на трассе, — ответил голос после паузы. — Мне очень жаль.
Марина уронила чашку. Та не разбилась, покатилась по полу и остановилась у ножки стола.
Дальше Рита помнила плохо. Как одевалась поверх ночной рубашки, потому что не соображала. Как Марина кричала в трубку такси. Больничный коридор, зелёные стены и запах, который потом не выветривался из носа полгода. Молодого врача, который говорил очень медленно, как с иностранкой: встречная полоса, фура, скончался до приезда бригады, ничего сделать было нельзя.
И ещё она помнила, как Марина сползла по стене этого коридора и завыла в голос, запрокинув голову.
Тогда Рита подумала: надо же, как она Димку любила. Он ведь ей вроде и не особо нравился.
Потом она это тоже вспоминала.
Хоронили в среду. Рита ходила на своих двоих, с температурой тридцать семь и восемь, и была этому даже рада: жар работал как вата, всё происходило через слой.
Народу пришло много. Дима был мужик компанейский, с руками, его знали. Стояли мужики с работы, соседи, родня. Алиса держала мать под локоть и была белая как стена.
Нина Петровна, свекровь, семьдесят три года, сухая, прямая, в чёрном платке, стояла отдельно и не плакала. Она вообще никогда не плакала при людях.
Венков было штук двадцать. Их несли, ставили, поправляли ленты. И когда ставили очередной, соседка Зинаида Павловна наклонилась к Рите и сказала громким шёпотом:
— Рит. А это чей венок?
Рита посмотрела.
Лента широкая, атласная, дорогая. Золотом по чёрному: «Любимому. Марина и Никита».
— Так Марина же сестра твоя, — растерянно сказала Зинаида Павловна. — И почему «любимому»?
Рита не ответила.
Марина стояла в трёх метрах, в чёрном платке, и рыдала так, что её держали под руки двое. Рядом стоял Никита — длинный, нескладный, смотрел в землю.
И Рита впервые в жизни посмотрела на него не как тётка на племянника. Тот же лоб. Та же родинка над бровью. Та же манера втягивать голову в плечи, когда неловко.
— Господи, — сказала Зинаида Павловна одними губами.
На поминках Рита сидела во главе стола и слушала, как люди говорят хорошее. Что руки золотые. Что душа компании. Что дом какой отгрохал — теперь вот жене останется, хоть память.
— Рит, ты ешь, — тормошила тётя Люба. — Ты же болеешь.
Рита ела. Вкуса не было, но это уже было неважно.
Марина подошла к ней в коридоре, когда все расходились. Глаза красные, тушь размазана.
— Рит.
— Иди домой, Марина.
— Рит, я всё объясню.
— Я всё утро думала, что тебе скажу. Всякое придумывала. А сейчас смотрю на тебя и понимаю: мне неинтересно.
— Ты не понимаешь…
— Двенадцать лет, — сказала Рита. — Двенадцать лет ты приходила ко мне на дни рождения. Ела мои пироги. Сидела вон на том диване и жалела меня, что муж на стройке пропадает.
Марина открыла рот.
— Ленту сама заказывала? Или в ритуальном подсказали?
Сестра вспыхнула:
— Он для меня тоже человеком был! Я что, не имею права?
— Имеешь. Всё имеешь. Вон дверь.
Девять дней прошли в тумане. Алиса переехала к матери «на время», ходила по квартире и трогала отцовские вещи. Один раз Рита застала её в коридоре: дочь стояла и нюхала висящую куртку.
— Мам, — сказала Алиса, не оборачиваясь. — Это правда?
— Правда.
— Все двенадцать лет?
— Похоже на то.
— И ты не знала?
Рита села на пуфик у зеркала.
— Знаешь, дочь, я, наверное, знала. Просто складывала это в дальний ящик и не открывала. Мне так удобнее было.
На десятый день Марина пришла сама. Без звонка, с папкой.
— Нам надо поговорить по-взрослому, — заявила она с порога.
Рита пустила. Не из мягкости. Ей стало интересно, до какой отметки способен дойти человек, которого знаешь с его рождения.
— Я не хочу скандалов, — сказала Марина, усаживаясь на кухне без приглашения. — Я хочу по справедливости. Никита — сын Димы. Он такой же наследник, как Алиса.
— Допустим.
— Есть закон. Дети первой очереди. Я подам в суд, установлю отцовство посмертно, сделаю экспертизу. Это всё делается, я у юриста была.
— Ты уже к юристу сходила, — Рита кивнула. — Быстро. Девять дней прошло.
— А чего тянуть? — Марина повысила голос. — Мне ребёнка растить! У тебя работа, дочь взрослая. А я одна как перст!
— Ты одна как перст, потому что двенадцать лет была с чужим мужем.
— Он тебя не любил!
Рита неожиданно для себя рассмеялась. Смех вышел кашляющий, некрасивый, но настоящий.
— Марин. Он тебя тоже не любил. Он себя любил. Ему было удобно: тут борщ и глаженые рубашки, там молодая сестра жены и восторги. Он с этого расклада двенадцать лет кайфовал.
— Квартиру я не трогаю, — сменила тон Марина. — Я знаю, она тебе от родителей досталась, к ней не подступишься. Мне нужен дом.
— Какой дом?
— В Заречье.
Рита откинулась на спинку стула.
— Значит, дом.
— Он его для нас строил! — Марина привстала. — Ты хоть раз там была? Хоть раз? А я там каждые выходные! Я плитку выбирала, я обои выбирала, я розетки размечала! Он мне говорил: Мариш, потерпи, вот достроим — и заживём.
В кухне очень громко тикали часы.
— Значит, штукатуры, — сказала Рита.
— Что?
— Ничего. Продолжай.
— А ты сидела тут и знать ничего не хотела! Тебе так удобнее было! У тебя всё есть, а у мальчика ничего! Ты хочешь, чтобы твой родной племянник по съёмным углам мыкался?
Рита посмотрела на неё долго.
— Марина. Мальчика мне жалко. Он ни в чём не виноват, он вообще в этой истории один нормальный человек. Но ты сейчас пришла в дом к своей сестре торговаться за наследство мужчины, которого мы обе десять дней назад закопали. Ты себя со стороны слышишь?
— Я мать!
— Ты сестра. Была.
Марина ушла, хлопнув дверью так, что с полки упала солонка.
К нотариусу Рита пошла через месяц. Не потому что торопилась — позвонила Нина Петровна и сказала своим сухим командирским голосом:
— Маргарита. Надо оформлять. Не тяни, потом хуже.
Они встретились у конторы, свекровь и невестка. Нина Петровна была в том же платке, опиралась на палку.
— Ты как?
— Живая.
— Похудела.
— Болела.
Свекровь помолчала.
— Мне про венок рассказали. Зинка твоя, соседка. Я до неё сама доехала, чтобы своими ушами.
Рита не ответила.
— Я его вырастила, — сказала Нина Петровна, глядя перед собой. — Одна, между прочим, тоже как перст. И вот думаю: где я его упустила? В каком месте из нормального пацана получился человек, который двенадцать лет двум женщинам врал и радовался.
— Нина Петровна…
— Пойдём. Нечего на улице стоять.
Нотариус разложила перед ними бумаги.
— Итак. Наследники первой очереди: супруга, дочь и мать наследодателя.
— Я от своей доли отказываюсь, — сразу сказала Нина Петровна. — В пользу невестки. Пишите как положено.
— Хорошо. Теперь состав наследства. Квартира по улице Чапаева получена Маргаритой Сергеевной в порядке наследования от родителей, это её личная собственность, в наследственную массу не входит. Автомобиль: восстановлению не подлежит, находится в залоге у банка, остаток задолженности сто восемьдесят три тысячи. Денежные средства на счетах — двести одна тысяча. Земельный участок в Заречье и объект незавершённого строительства зарегистрированы за Ерохиной Ниной Петровной.
— Это моё, — спокойно сказала свекровь.
Рита повернула голову.
— Что?
— Участок мой. И дом мой. Я его покупала в восемнадцатом году, на свои и на то, что после мужа осталось. И оформила на себя.
— Верно, — подтвердила нотариус, не поднимая глаз от бумаг. — Право собственности зарегистрировано за Ниной Петровной. К наследству отношения не имеет.
Рита сидела и пыталась это переварить.
— То есть дом не Димин?
— Дом мой, — в третий раз сказала свекровь. — Он его строил. Я деньги давала. Но записано на меня, потому что я, Маргарита, дура старая, но не совсем.
— А он знал?
— Конечно, знал. Просил: мам, перепиши. Я говорила: помру — перепишу.
Нотариус продолжила перечислять. Список вышел коротким. Ни вкладов, ни второй машины, ни какого-нибудь тайного гаража. Двести одна тысяча на счёте и долг банку в сто восемьдесят три.
— Долг, — уточнила нотариус, — переходит к наследникам в пределах стоимости принятого имущества. То есть погашается из этих же средств.
Восемнадцать тысяч. Всё, что осталось от человека, который двенадцать лет строил дом.
— И это правда всё? — спросила Рита, когда они вышли. — Совсем всё?
— Совсем, — Нина Петровна тяжело переступила через порог. — Он же как жил? Заработал — вложил в стройку. Ещё заработал — опять вложил. Работящий был мужик. Дурак, но работящий.
— А Марина знает?
— Скоро узнает. Она мне уже звонила.
— Что?!
— Дважды. В первый раз плакала, про внука рассказывала. Во второй — про закон и юриста. Я ей сказала: мне семьдесят три, я в суде до последнего вздоха посижу, мне спешить некуда. И на экспертизу свою кровь сдавать не пойду, пусть заставляют.
Узнала Марина через неделю. И приехала — но не к Рите, а к матери.
Валентине Ивановне было семьдесят четыре, она жила в двушке на Первомайской и всю жизнь считала, что худой мир лучше любой правды. Рита приехала по её звонку и в коридоре сразу поняла, что попала на спектакль: из комнаты доносились рыдания.
— Ритуля, — мать перехватила её у вешалки, — ты только не заводись. Она же не со зла.
— Мам.
— Она мне всё рассказала. Она молодая была, глупая, он ей голову закружил…
— Ей был тридцать один год, мам. Тридцать один. И моему мужу тридцать девять.
— Ну а мальчик при чём? — мать всплеснула руками. — Мальчик-то родной! Он же Алиске брат!
Рита прошла в комнату. Марина сидела на диване, комкая платок.
— Ты меня специально сюда позвала? — спросила Рита у матери. — Мириться?
— Вы сёстры! У меня две дочери, я не хочу в могилу уйти, зная, что вы враждуете!
— Тогда пусть скажет.
— Что? — вскинулась Марина.
— Скажи вслух, при матери. Что ты двенадцать лет была с моим мужем и приходила ко мне пить чай.
— Ритуля! — ахнула мать.
— Пусть скажет.
Марина вскочила.
— Да! Была! А ты его что, держала? Ты его хоть раз попросила съездить с ним в этот дом? Ты хоть спросила, чем он живёт? У тебя работа-дом-работа, у тебя всегда всё «нормально»! А он живой человек, ему внимание нужно было!
— Мариночка… — попыталась мать.
— И теперь оказывается, что и дома нет! Ничего нет! Я четыре года в эту стройку душу вкладывала, я в резиновых сапогах по глине лазила, я тряпками эти окна мыла! А эта старуха всё на себя записала!
— Так ты о доме плачешь? — тихо спросила Рита. — Не о нём?
Марина осеклась.
И в этой тишине их мать, семидесятичетырёхлетняя Валентина Ивановна, всю жизнь мирившая всех со всеми, сказала совсем другим голосом:
— Марина. Выйди на кухню.
— Мам…
— Выйди. Я на тебя сейчас смотреть не могу.
Обратно Рита ехала в маршрутке и чувствовала не горе, а какую-то непонятную лёгкость, за которую тут же стало стыдно.
Дома Алиса жарила картошку.
— Ну?
— Ну помирились, — Рита сняла пальто. — В том смысле, что окончательно разошлись.
— Мам, а мне что делать? — Алиса выключила плиту. — Он мне брат вообще-то. Он мне написал.
— Никита?
— Ага. «Тётя Алиса, извините». Мам, ему тринадцать через месяц. Он-то при чём?
Рита села за стол.
— Ни при чём. Хочешь общаться — общайся. Только с Мариной я тебя мирить не буду и сама не помирюсь. Это моё, не твоё.
— А если она через него на тебя давить будет?
— Пусть давит. Я уже своё отбоялась.
Алиса помолчала.
— Ты страшная стала, мам.
— Я спокойная стала. Это другое.
Рита вышла на работу через две недели после похорон, потому что дома было невыносимо. Похудела на девять килограммов, потом набрала пять обратно. Сходила к врачу, попила успокоительное, бросила. Научилась спать на своей половине кровати, а потом перебралась на середину. Отдала Диминым мужикам с работы его инструмент — смотреть на этот ящик не было сил.
А в мае позвонила Нина Петровна:
— Маргарита. Я старая, картошку сажать не могу, а земля пропадает. Приезжай.
И Рита впервые за четыре года поехала в Заречье.
Дом оказался обычным. Крепкий двухэтажный дом из блока, оштукатуренный, с недоделанной верандой. Внутри пахло цементом. На втором этаже стояли коробки с плиткой — светло-бежевой, с цветочным бордюром, который Рита в жизни бы не выбрала.
— Не твоя плитка? — спросила Нина Петровна с порога.
— Не моя.
— Вот и я думаю: не Ритина плитка.
Они сели пить чай на ящиках.
— Я тебе вот что скажу. Я полгода думала, мне больше делать нечего.
— И?
— Дом переписываю на Алиску. Дарственную оформлю, при жизни, чтобы потом никто ничего не оспорил.
Рита поставила кружку.
— Нина Петровна…
— Молчи. Не тебе — ты откажешься, я тебя знаю, ты гордая до глупости. А Алиске откажешься запретить, она взрослая.
— А Никита?
Свекровь долго молчала.
— Я его видела. Ездила.
— Куда?
— К школе. Постояла, посмотрела. Похож, зараза. На Володю моего похож даже больше, чем на Димку.
Она вздохнула.
— Я мальчику зла не желаю, Маргарита. Он живой человек и не выбирал, у кого ему рождаться. Я вклад открыла, деньги там небольшие, но есть. И в завещании отдельным пунктом на него отписала. Восемнадцать стукнет — получит через нотариуса, минуя мать. И пусть ему тогда объяснят, кто я ему была. Сам решит, что с этим делать.
— А дом?
— А дом Алиске, — отрезала свекровь. — Это не про справедливость к детям, это про справедливость ко мне. Я эти деньги двадцать лет собирала, я в них своё вдовство вложила. И не для того, чтобы в моём доме жила женщина, которая моего сына у сестры увела и на похоронах ленту заказала. Не будет этого.
— Она вас проклянёт.
— Пусть. Мне семьдесят три. Меня проклинали люди посерьёзнее.
Марина узнала через два дня и позвонила не Рите, а Алисе.
— Мам, — дочь влетела на кухню с телефоном в руке, красная. — Она говорит, что я обокрала своего брата.
— Ожидаемо.
— Говорит, я должна отказаться.
— И что ты ответила?
Алиса села, положила телефон экраном вниз.
— Что бабушка распорядилась своим имуществом так, как захотела. И что если бы папа хотел оставить Никите дом, он мог за двенадцать лет что-нибудь придумать. Он же не придумал, мам. Он вообще ничего не придумал. Он просто жил на два фронта и радовался.
— Жёстко.
— А она мне: «Ты вся в мать».
Рита усмехнулась.
— Это лучшее, что она сказала за последние двенадцать лет.
Марина через год продала квартиру и уехала в другой город — говорили, к какому-то мужчине. Мать иногда звонила и осторожно передавала новости. Рита их не поддерживала и не переспрашивала, Валентина Ивановна вздыхала в трубку, говорила «ну, значит, так», и они переходили на давление и цены в аптеке.
Нина Петровна прожила ещё три года. Умерла в феврале, тихо, во сне. На похоронах Рита стояла рядом с Алисой и держала её за руку. Венков было мало.
Ни одного с чужой лентой.
Дом Алиса доделывает потихоньку. Ездит по выходным, ругается с плиточниками — говорит, все жулики, кроме одного, но тот пьёт. Рита слушает и молчит, потому что слова очень знакомые.
В прошлую субботу они вдвоём вытаскивали на веранду те самые коробки с бежевой плиткой.
— Соседке отдадим, — сказала Алиса. — Она давно просит.
— Отдай.
— Мам, а ты не жалеешь?
— О чём?
— Что вот так всё. Что ты одна.
Рита взялась за вторую коробку.
— Я не одна. Я с тобой. Бери с того угла, тяжёлая.
