Егор уехал на мотоцикле в октябре, когда картошку уже выкопали и ботву пожгли. Оставил мне дом с протекающей крышей и запах чужих духов на его подушке.
Я стояла у калитки в резиновых сапогах, в рабочем платке и смотрела, как мотоцикл подпрыгивает на колдобинах за околицей. К раме был привязан чемодан и сверток с инструментами, которые он за всю жизнь толком ни разу не применил. Мотор затих где-то за поворотом, а я все не уходила, слушала, как кричат вороны над убранным полем.
В Тальниках каждая собака знала, что Егор ездит к продавщице Насте в райцентр. Молодая, справная, волосы крашеные. Поди, надушится, улыбнется, и мужик забыл, что ему за полвека перевалило.
Забыл, что дома жена, хозяйство, дочка Катька в городе.
Я не заплакала. Вот ведь как бывает, думаешь разрыдаться, а внутри пусто, будто из тебя выдернули что-то, но на том месте еще не больно. Больно потом будет. А пока я зашла в дом, сняла сапоги и поставила чайник.
***
Первую неделю я не спала толком. Ложилась, закрывала глаза и слышала, как ветер задувает в щель под коньком. Капало прямо на чердак, текло по балке, к утру на потолке расползалось мокрое пятно. Егор обещал перекрыть еще по весне, да все ездил куда-то, все «завтра-послезавтра».
Деньги он забрал все до копейки. Не просто свое взял, выгреб из конверта, куда мы откладывали с каждой получки, с моей работы на ферме, с его шабашек.
Перед уходом заявил:
– Ты крепкая, справишься. А мне на первое время нужно, пока устроюсь.
Устроится он… У Насти в квартирке над магазином, где стены тонкие, как фанера, и слышно, как внизу грузчики ящики таскают.
На дворе ждала коза Манька некормленная, куры жались под навесом, сарай с перекошенной дверью. Я встала засветло, натянула телогрейку, вышла – на траве лежал иней, земля хрустнула под сапогами.
Первый заморозок, а у меня ни денег, ни рук мужских, ни помощи ниоткуда.
Доила Маньку, собирала яйца, варила щи из того, что в погребе осталось с лета. Крышу латала сама, полезла на чердак с ведром смолы и старым рубероидом, мазала по швам, пока пальцы не стали черные и деревянные от холода.
Залатала. Некрасиво, зато не капает. Внизу в огороде лежал первый снег, тонкий, как марля, и земля под ним еще дышала.
Вечерами позванивала Катька из города и всякий раз говорила одно и то же:
– Мам, ну я не знаю… Ну как так-то, жили-жили, и на тебе… Может, ты жесткая была, вот он и ушел?
Я слушала и молчала. Катька не знала, каково это: латать крышу самостоятельно. Не знала, что отец забрал все накопленные деньги. Я ничего ей не говорила, но после этих разговоров долго сидела на кухне, а в груди было тяжело, тесно, нехорошо.
Обида была такая, от которой трудно глотать. Будто тебя ударили, а потом объяснили, что ты сама виновата.
Но однажды я не смогла молчать:
– Катя, отец твой оставил мне дом с текущей крышей и пустой конверт из-под денег. Я его не гнала. Он сам сел и уехал к другой женщине. Разглагольствовать на эту тему я не буду. Все, точка.
Катька положила трубку, даже не попрощавшись. А я положила телефон на стол, села на табуретку и долго сидела, глядя в окно. Руки потрескались, ногти обломанные, мозоли желтые. А внутри было странно: не больно, не радостно. Будто вылезла наконец из-под чего-то тяжелого и вдохнула полной грудью.
В тот вечер домой ко мне пришел сосед Тихон, пасечник, живет один давно. Поставил на ступеньку банку меда, поправил кепку.
– Крыльцо у тебя ходуном ходит. Давай подсоблю.
Я хотела отказать, привыкла уже сама. Но посмотрела на него и кивнула. Пришел он утром с рубанком и досками, работал молча, только иногда посвистывал. К обеду крыльцо стояло ровно.
Выпил чаю, поблагодарил и ушел. А я думала, что за всю нашу жизнь Егор ни разу это крыльцо не починил, хотя обещал каждую весну…
К лету пришла жара, а с ней – гости незваные.
***
К тому времени куры неслись хорошо, Манька давала молоко, урожай на огороде неплохой родился. Первые банки с заготовками выстроились на полках в погребе, и я, глядя на них, всякий раз ловила себя на мысли: а ведь могу. Одна, а могу.
Тихон заглядывал по вечерам: то забор подлатает, то калитку подтянет. Я кормила его, поила чаем, он благодарил, уходил. В деревне, конечно, шептались, куда без этого. Но мне было все равно.
Солнце пекло, трава пожухла, а огород цвел и пах.
И вот днем, когда я тащила ведро от колодца, у калитки остановилась машина. Вышли двое. Первую я узнала – Настя. На каблуках, в платье с цветочками, губы накрашены ярко. За ней подружка рыжая, с телефоном наготове, будто на съемку приехали.
– Здравствуйте, – проговорила Настя так, будто к себе домой зашла. – Егор просил забрать посуду праздничную. Он говорил, что вы отдадите.
Я поставила ведро на землю. Соседка Зоя, которая развешивала белье через забор, застыла с простыней в руках и навострила уши. Еще две женщины остановились на дороге, едва рты не разинув, автолавка как раз приехала, народу у сельпо хватало.
– Он много чего обещал, – отозвалась я.
– Ну так отдайте по-хорошему, – Настя усмехнулась. – Зачем вам чужое? Он говорил, вы тут одна, хозяйство запустили…
Она глянула мимо меня на дом, на двор, и я видела, как она оценивает. Забор ровный, грядки чистые, куры гуляют, на веревке белье сушится. Совсем не похоже на то, что я что-то там «запустила».
– А еще он говорил, – Настя проговорила так, чтобы слышали все у забора, – что с вами было… ну, как с бревном. Не обижайтесь.
Жар ударил в затылок, в груди ухнуло. Пальцы стиснули ручку ведра, железо врезалось в ладонь. Рыжая подняла телефон: снимала. А у меня перед глазами все стало каким-то слишком резким, будто навели фокус, и каждая морщинка на Настином лице проступила отчетливо.
Зоя через забор ахнула. Женщины у сельпо притихли.
Я стояла и думала одно: не сорваться. Если сорвусь и начну скандалить, они уедут довольные, и завтра вся округа будет судачить, как я истерила у калитки.
Развернулась, зашла в дом. Вышла с треснутой глиняной миской, которую Егор привез с ярмарки и уронил в первый же вечер.
– На, – протянула Насте. – Больше тут его вещей нет. Потому что его руки в этом доме давно ничего не касались, ни стены, ни забора, ни крыши. Даже крыльцо за всю жизнь не починил.
Настя хотела возразить, но я не дала:
– А посуда это моя. Передай ему, пусть обещает тебе что хочет. А мое – это мое.
Миска так и осталась у калитки, Настя ее не взяла. Они сели в машину и уехали. Зоя перевесила простыню и сказала вполголоса:
– Молодец, ей-богу.
Я проводила машину взглядом и подумала: а ведь мне не страшно. Совсем.
***
Осень в тот год пришла рано. Березы за околицей пожелтели в конце лета. Я выкопала картошку, засыпала в погреб, закрутила последние банки. Хозяйство было крепкое, чистый двор, ровный забор, козлята скакали у сарая. А я смотрела на все это и не верила, что это все мои руки сделали. И Тихона, конечно же.
Тихон к тому времени приходил каждый вечер. Мы пили чай, он рассказывал про пчел, я – про козу. Иногда молчали подолгу, и молчание это было не пустое, а теплое, как хлеб из печи.
Мне с ним было тихо и надежно, как бывает рядом с человеком, которому не нужно ничего объяснять.
Деревня, понятное дело, все давно решила за нас, хотя решать было нечего. Просто два немолодых человека, которым рядом лучше, чем порознь.
И вот в один такой вечер, когда Тихон сидел за моим столом, на дворе затарахтело. Я узнала этот звук: мотоцикл, на котором муж уехал год назад.
Егор стоял у калитки, похудевший, с ввалившимися щеками. На нем была городская куртка не по погоде, а на ногах – стоптанные ботинки. Кашлял, прикрывая рот ладонью.
Мотоцикл стоял рядом, крыло погнуто.
– Пусти, мать, – пробормотал он, запинаясь и откашливаясь тяжело, с хрипом. – Настька выгнала. Квартиру сдает, а меня прогнала. Болею я, мне лечиться надо…
Зоя выглянула из-за забора. Вот больше всех ей надо, ей-богу… В деревне ничего не спрячешь, через полчаса о моих приключениях будут знать все до последней собаки. Я вышла на крыльцо, новое, которое Тихон перестелил досками. И подумала: год назад я на этом крыльце стояла и смотрела ему вслед, а теперь муж стоит внизу и смотрит на меня почти жалобно.
Егор поднял глаза и увидел, что крыльцо ровное, наличники покрашены, забор подбит. Потом глянул мимо меня на кухню, где горел свет. Увидел: за столом сидит мужик. Чужой мужик в его доме, за его столом…
Лицо у Егора вдруг пошло пятнами.
– Это кто там? – тихо рыкнул он.
– Тихон, – спокойно отозвалась я. – Сосед. Он для меня за этот год больше сделал, чем ты за всю жизнь. Крыльцо поставил, забор, калитку. А ты, Егор, даже крыльцо за столько лет не починил.
– Я муж тебе!
– Был, – запальчиво возразила я. – Был муж. Потом сел на мотоцикл и уехал. Деньги забрал, Маньку бросил, дочке невесть что наговорил. Теперь молодая выгнала – и ты домой? Ну нет уж. Это мой дом. Тебе здесь места больше нет.
Он стоял, губы дергались, а слова кончились. За забором тоже притихли, но я прекрасно знала, что вся улица оттопырила уши.
– Поезжай к матери в Дубровку. Она примет. А я тебе больше никто.
Егор смотрел долго, и я видела, что он понял. Все понял. Стоял, а ветер трепал полу его городской куртки, и от этого он казался еще меньше, чем был. Развернулся, сел на мотоцикл. Завел не сразу, мотор кашлял, как и он сам. Уехал.
Тихон вышел на крыльцо, молча встал рядом. И этого было достаточно.
***
По весне капель застучала по жестяному козырьку над крыльцом, Манька орала в сарае, просилась на первую траву. Егор жил у матери в Дубровке, работал, мотоцикл ржавел у забора. Катька приезжала ко мне по выходным, помогала в огороде и однажды проговорила тихо:
– Мам, прости. Я не знала, как все было на самом деле.
После развода с Егором мы с Тихоном съехались, а чуть позже расписались. Деревня долго еще гудела. Одни поддерживали меня, другие качали головами, мол, больного прогнала, отца ребенка своего, могла бы хотя бы в сени пустить.
И вот я думаю, правильно сделала или нет? С одной стороны, он меня предал, а с другой – жаль его…
