Пакет с гречкой лопнул по шву, когда Лена доставала его с верхней полки, и крупа хлынула вниз — сначала тонкой струйкой, потом вся разом, с сухим шелестом, будто кто-то высыпал на линолеум пригоршню мелкой гальки. Она стояла босиком, и гречка набилась между пальцами, закатилась под холодильник, разбежалась до самого порога, до плинтуса, где давно отклеился уголок и куда теперь ей придётся лезть спичкой, чтобы выковырять последние зёрна.
Лена не выругалась. Она вообще редко ругалась вслух. Опустилась на корточки и стала сгребать крупу ладонью в жёлтый пластиковый совок, слушая, как на лестничной клетке кто-то долго и упрямо не мог попасть ключом в замок.
Ключ наконец повернулся — но не у соседей, а в их собственной двери.
— Лен! — Сергей вошёл, не разуваясь, прошагал по коридору прямо до кухни и остановился в дверях. — Ты чего на полу сидишь?
— Гречка, — сказала она, не поднимая головы. — Пакет порвался.
— А, — он переступил через рассыпанное, оставив на светлой крупе тёмный след от подошвы, и сел за стол. — Слушай, разговор есть.
Она молча собрала последнюю горсть, высыпала в мусорное ведро, вымыла руки под краном, который капал уже третий месяц — он всё обещал поменять прокладку. Вытерла ладони о полотенце с вышитым петухом, подарок его матери на какой-то давний Новый год. Только потом повернулась.
— Слушаю.
Сергей положил на стол сложенный вчетверо лист. Разгладил его ребром ладони, будто это имело значение — как именно лежит бумага.
— Я маме ремонт пообещал, — сказал он. И, поймав её взгляд, добавил чуть быстрее: — В зале и на кухне. Обои отваливаются, ты сама видела. Потолок в разводах после того, как соседи сверху затопили. Ей семьдесят два, Лен. Она в этих обоях с девяносто восьмого года живёт.
— Пообещал — это хорошо, — ровно сказала Лена. — А бумага зачем?
— Это смета. — Он развернул лист и подвинул к ней через стол. — Я тут с ребятами прикинул, с бригадой поговорил. Материалы, работа. Тут всё расписано.
Лена взяла лист двумя пальцами. Пробежала глазами колонки. Внизу, под жирной чертой, стояла сумма. Она посмотрела на эту сумму дольше, чем на всё остальное.
— Триста сорок тысяч, — прочитала она вслух.
— Ну да. Но это ж под ключ. Натяжные потолки, ламинат нормальный, не самый дешёвый. Обои под покраску.
— Серёж, — она положила смету на стол, ровно, параллельно краю. — А почему ты мне её показываешь?
Он посмотрел на неё так, будто она спросила что-то очевидное и странное одновременно.
— В смысле почему. Платить-то надо.
— Кому платить?
— Бригаде. Аванс на материалы на следующей неделе. Пятьдесят процентов сразу.
— Я поняла, что бригаде. Я спрашиваю — почему это лежит передо мной.
Сергей откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. Он потёр переносицу двумя пальцами — жест, который у него означал, что он собирается объяснить что-то простое человеку, который упирается на ровном месте.
— Лен. — Он выдержал паузу. — Ну это же моя мать.
Она молчала. За окном во дворе завёлся чей-то прогревающийся мотор, задребезжал, кашлянул и заглох.
— Это же моя мать, — повторил он мягче, словно от повтора фраза должна была стать убедительнее. — Ты чего? У нас на карте деньги лежат, я знаю, что лежат. Мы же откладывали. Вот и потратим на дело.
— Мы откладывали на машину, — сказала Лена. — Мы полтора года откладывали на машину. Чтобы ты не мотался на автобусе с пересадкой на свой завод.
— Машина подождёт. Мать не подождёт, у неё потолок сыпется.
Лена подошла к плите, поставила чайник — не потому что хотела чаю, а потому что руки требовали дела. Синий огонёк вспыхнул под конфоркой ровным венчиком.
— Хорошо, — сказала она, стоя к нему спиной. — Давай посчитаем. У нас отложено двести восемьдесят. Смета — триста сорок. Даже если всё до копейки отдать, не хватает шестидесяти.
— Займём. Или в рассрочку материалы возьмём. Разберёмся по ходу.
— То есть мы отдаём всё, что копили полтора года, плюс залезаем в долг. На ремонт в квартире, которая нам не принадлежит.
Он поморщился, будто она сказала пошлость.
— Ну ты прям как чужая говоришь. «Не принадлежит». Это мамина квартира, я там вырос. Куда, ты думаешь, эта квартира потом денется?
— Не знаю, — сказала Лена. — Вот и я думаю — куда.
Чайник начал тихо гудеть. Она сняла с сушилки две чашки — по привычке две, хотя пить не собиралась.
— Что ты имеешь в виду? — Сергей насторожился.
— Ничего. Пока ничего. — Она наконец повернулась к нему. — Серёж, я не отказываюсь помочь твоей маме. Слышишь? Я не про это. Мне не жалко на потолок. Мне не нравится, что ты пришёл, положил передо мной бумагу с чужой суммой и сказал «плати», как будто это уже решено. Не «Лен, давай обсудим». А готовое решение. И ждёшь, что я кивну.
— Так а чего тут обсуждать-то? — искренне удивился он. — Мать. Ремонт. Деньги есть. Я не понимаю, где здесь предмет для обсуждения.
Лена налила себе кипятка в чашку. Без заварки. Просто чтобы держать что-то горячее в ладонях.
— Ладно, — сказала она. — Я подумаю до выходных.
— Чего думать?
— До выходных, Серёж.
Он посмотрел на неё, хотел что-то добавить, но передумал, встал, взял смету и унёс её в комнату — будто боялся, что оставленная на кухне бумага как-то испортится, отсыреет, потеряет силу. Лена слушала, как он щёлкает пультом, ищет футбол.
Она осталась на кухне. Допила остывший кипяток. И поймала себя на том, что весь этот разговор ей смутно что-то напоминает. Не сам ремонт — а вот эту лёгкость, с которой большая сумма перекладывалась с одной стороны стола на другую. С такой же лёгкостью полгода назад свекровь при ней, за столом, между салатом и компотом, обронила фразу, которую Лена тогда пропустила мимо ушей.
«Я уж всё решила, Серёженька. Чтоб потом вы не делили, не ругались».
Тогда Лена подумала — про завещание. Про то, что бабушка не хочет, чтобы дети после её смерти спорили. Нормальное дело. Она даже похвалила про себя свекровь за предусмотрительность.
Теперь эта фраза всплыла и повисла.
«Я уж всё решила».
Лена вымыла чашку, поставила её на сушилку донышком вверх. Вытерла стол. Собрала спичкой из-под плинтуса застрявшую гречку — четыре зёрнышка, одно за другим. И, уже выключая свет на кухне, тихо, чтобы не услышал муж, сказала сама себе:
— Решила.
***
Лена десять лет проработала в отделе, где люди приходили оформлять квартиры, дома, участки, гаражи и доли в этих гаражах. Она принимала документы на регистрацию, объясняла бабушкам разницу между дарением и завещанием, ловила в договорах опечатки, из-за которых сделка могла встать. Три года назад она ушла — сократили отдел, перевели часть функций в МФЦ, — но привычка осталась. Привычка не верить словам, пока не увидишь выписку.
В понедельник она с работы — теперь она работала бухгалтером в небольшой транспортной конторе — зашла на портал, ввела адрес свекрови. Кадастровый номер она помнила почти наизусть: когда-то сама помогала оформлять этой квартире технический паспорт, ещё до того, как вышла за Сергея. Заказала выписку из ЕГРН об основных характеристиках и зарегистрированных правах. Двести девяносто рублей. Пришла на почту через сорок минут, пока она обедала — ела принесённый из дома рис с котлетой, глядя в экран телефона.
Открыла файл. И перестала жевать.
В графе «Правообладатель» стояла не Нина Петровна.
В графе стояла Оксана. Оксана Сергеевна. Золовка. Младшая сестра мужа.
Дата регистрации права — четыре месяца назад. Основание — договор дарения.
Лена медленно положила вилку. Прочитала ещё раз, внимательно, строчку за строчкой. Обременений нет. Правообладатель один — Оксана. Значит, свекровь ещё зимой, тихо, никому не сказав — ну, или сказав только Серёже, «я уж всё решила» — подарила квартиру дочери. Не завещала, чтобы после смерти. Подарила сейчас, при жизни. То есть с того самого дня хозяйка квартиры — Оксана. Полновластная. Может продать, может сдать, может выселить кого угодно, если бы кто-то там был прописан.
А через неделю Лене с Сергеем предлагалось вложить в эту квартиру двести восемьдесят тысяч своих плюс шестьдесят чужих.
Она закрыла файл. Открыла снова. Строчка не изменилась.
Весь остаток рабочего дня Лена считала чужие путевые листы и думала о своём. Она не чувствовала злости — злость пришла бы позже. Сейчас было холодное, ясное удивление, как будто она смотрела на хорошо знакомую комнату, в которой ночью кто-то незаметно передвинул всю мебель.
Знал ли Сергей? Вот главный вопрос. Знал ли он, что квартира уже не мамина, когда клал перед ней смету и говорил «куда, ты думаешь, эта квартира денется»?
Домой она шла пешком, хотя обычно ехала. Ей нужно было решить, как об этом сказать. И сказать ли вообще — или сначала послушать, что он сам скажет.
***
— Ты чего такая? — спросил Сергей за ужином. — На работе что-то?
— Нормально всё. — Лена подцепила вилкой макароны. — Серёж, а расскажи про мамину квартиру.
— В смысле?
— Ну ты сказал, куда она денется. Мне интересно — а куда она денется. По-твоему.
Он пожал плечами, продолжая жевать.
— Ну как. Маме семьдесят два. Понятно, что рано или поздно… — он не договорил, из деликатности. — Останется нам с Оксанкой. Пополам, наверное. Или как мама решит.
— Как мама решит, — повторила Лена. — А мама с тобой это обсуждала?
— Да чего там обсуждать. Мы одна семья.
Лена посмотрела на него. Он ел спокойно, без второго дна, без бегающих глаз. Либо он гениально врал — а врать он не умел, за десять лет она бы заметила, — либо он действительно не знал.
— А почему ты решил, что пополам? — спросила она мягко. — Ты видел завещание?
— Какое завещание. Лен, ну ты чего допрашиваешь. Ну мать же не будет одного ребёнка обделять, а другого — нет. Мы нормальная семья.
— Значит, ты просто предполагаешь.
— Я не предполагаю, я знаю, как в семьях делается. — Он начал раздражаться. — Ты к чему клонишь?
Лена встала, подошла к сумке, висевшей на спинке стула в прихожей, достала телефон. Вернулась. Села. Положила телефон экраном вниз рядом с тарелкой.
— Серёж. Я сегодня заказала выписку из ЕГРН на эту квартиру.
Он перестал жевать.
— Зачем?
— Затем, что нас просят вложить туда триста сорок тысяч. И прежде чем отдать все наши деньги, я хотела посмотреть, чья это квартира. Это, вообще-то, нормально. Это то, что делает любой нормальный человек перед тем, как вкладываться в недвижимость.
— И чья? — он спросил это медленно, и в голосе уже было что-то настороженное.
Лена перевернула телефон. Открыла файл. Подвинула к нему по столу — точно так же, как два дня назад он подвинул ей смету.
Сергей взял телефон. Читал долго. Дольше, чем нужно, чтобы просто прочитать одну строчку. Лена смотрела на его лицо и видела, как оно меняется — сначала недоумение, потом что-то похожее на попытку не поверить.
— Тут ошибка, — сказал он наконец. — Это не может быть. Оксана?
— Дата регистрации — февраль. Основание — договор дарения. Никакой ошибки, Серёж. Это официальная выписка из государственного реестра.
— Подожди. — Он положил телефон, но продолжал смотреть на него, будто ждал, что цифры сами перестроятся. — Мать подарила квартиру Оксане? Всю? Мне ничего?
— Похоже на то.
— Не может быть. Она бы сказала.
— Может, она думала, что сказала. Помнишь, за столом, зимой: «я уж всё решила, чтоб вы не делили». Ты решил, что она про завещание. Я тоже. А она уже всё оформила.
Сергей встал так резко, что стул отъехал и стукнулся о батарею. Он прошёлся по кухне — три шага туда, три обратно, места было мало.
— Я ей сейчас позвоню.
— Позвони, — спокойно сказала Лена. — Только сядь сначала. И подумай, что ты хочешь спросить.
— Что я хочу спросить?! — он повысил голос, впервые за вечер. — Я хочу спросить, почему она квартиру дочери переписала, а меня, сына, за дурака держит! Почему я должен туда ремонт делать за свои, если это Оксанина квартира теперь!
— Вот, — тихо сказала Лена. — Вот это ты и хотел спросить. Только два дня назад ты этот вопрос задавал не ей. Ты его задавал мне. «Это же моя мать, плати».
Он замолчал. Посмотрел на неё. И в этом взгляде было что-то новое — как будто он впервые за вечер увидел не жену, которая «допрашивает», а человека, который два дня носил это в себе и молчал.
— Ты знала с обеда, — сказал он.
— С обеда.
— И молчала.
— Я хотела, чтобы ты сам сказал, что думаешь про эту квартиру. И ты сказал. Что она наша. Что пополам. Что мы одна семья. — Лена сложила руки на столе. — Я не злюсь на тебя, Серёж. Ты правда не знал. Я вижу, что не знал. Но пойми и ты меня. Ты пришёл и потребовал у меня триста сорок тысяч на квартиру, о которой ты сам ничего не знаешь. Ты был так уверен. «Куда она денется». А она уже делась.
***
Он всё-таки позвонил матери. При Лене, включив громкую связь — то ли чтобы она слышала, то ли чтобы самому не остаться один на один с этим разговором.
— Алё, Серёженька! — голос свекрови в динамике был бодрый, домашний. — Ты чего на ночь глядя?
— Мам. Скажи мне честно. Квартиру ты на Оксану переписала?
Пауза. Короткая, но Лена её услышала.
— А ты откуда… — начала Нина Петровна и осеклась. — Ну переписала. А что такого-то?
— Как что такого. Ты мне ничего не сказала.
— Так я ж говорила! За столом, помнишь, я сказала — всё решила, чтоб вы не делили. Ты сам кивал.
— Мам, ты сказала «решила». Я подумал, ты завещание написала. Пополам. А ты дарственную оформила. Всё. Оксане. Мне — ноль.
— Ну а как я тебе квартиру-то? — голос свекрови стал обиженным, будто это её несправедливо обвиняли. — У тебя жена есть, работа, вы вон на машину копите. А Оксанка одна с ребёнком, ей помощь нужнее. Ты же мужчина, ты сам заработаешь. А ей кто поможет, кроме матери?
Сергей смотрел на телефон, как на что-то, что его укусило.
— То есть мне — ничего, потому что я «сам заработаю».
— Серёж, ну не начинай. Крыша над головой у тебя есть. А тут ремонт бы сделать, я ж в этих обоях…
— Стоп. — Он поднял руку, хотя мать его не видела. — Про ремонт. Ты мне ремонт зачем поручила? Если квартира Оксанина?
Снова пауза.
— Ну так я ж там пока живу, — сказала Нина Петровна. — Оксана мне разрешила доживать. Квартира на ней, а живу я. Значит, и обои мне, старой, отваливаются на голову, а не ей. Вот я и подумала — ты у нас рукастый, договоришься с бригадой, поможешь матери. Оксанка-то не потянет, у неё зарплата какая.
— То есть, — медленно проговорил Сергей, — квартиру ты подарила Оксане. А ремонт в этой Оксаниной квартире должен оплатить я. Из своих денег. Которые мы с Леной на машину копили.
— Ну а что? — искренне не поняла свекровь. — Я ж там живу, мне ж хорошо будет. Тебе матери жалко, что ли?
Лена сидела очень тихо. Она не вмешивалась. Это был не её разговор — пока не её.
— Мам, — сказал Сергей, и голос у него сел. — Я тебе перезвоню.
Он положил трубку. Долго сидел, глядя в стену над плитой, где висел календарь с котятами, подаренный на день бухгалтера.
— Ты слышала, — сказал он наконец. Не вопрос.
— Слышала.
— Она подарила квартиру Оксане. А ремонт хочет с меня.
— Да.
— И считает, что это нормально.
— Она считает, что это справедливо, — поправила Лена. — Оксане квартиру, потому что «одна с ребёнком». Тебе ремонт, потому что «сам заработаешь». В её голове всё сходится. Просто в этой арифметике ты всё время платишь, а получаешь Оксана.
Сергей провёл ладонями по лицу.
— Я как дурак перед тобой смету положил. «Это же моя мать». Господи.
— Ты не дурак. Ты сын, который любит мать и верит ей. Это не стыдно. — Лена помолчала. — Стыдно было бы, если бы ты, узнав всё это, всё равно сказал мне: плати.
Он поднял на неё глаза.
— Ты поэтому выписку заказала? Не доверяла мне?
— Я тебе доверяла, — сказала Лена. — Я не доверяла ситуации. Это разные вещи, Серёж. Я десять лет насмотрелась, как в семьях из-за квадратных метров родные люди становятся чужими. Как мать одного ребёнка любит деньгами, а другого — словами. И как тот, кого любят словами, до последнего не хочет в это верить. Я не хотела, чтобы ты был этим человеком. Который вложит последнее, а потом узнает.
***
Они не спали до трёх. Не ссорились — говорили. Это был первый за долгое время разговор, в котором Сергей не отмахивался и не переносил всё на футбол.
— Может, она не понимает, — сказал он в какой-то момент, лёжа в темноте на спине. — Может, для неё дарственная и завещание — одно и то же. Бабушки же путают.
— Многие путают, — согласилась Лена. — Только твоя мама не перепутала. Дарственную оформляют осознанно, у нотариуса, при жизни. Специально, чтобы не через наследство, чтобы наверняка. Чтобы никто потом не оспорил. Это не оговорка. Это выбор.
— И теперь, если что, я даже наследником не буду. Она ж всё при жизни отдала.
— По этой квартире — нет. Дарение — это окончательно. Обратно так просто не забрать. Если только доказывать, что её обманули или запугали, а этого не было.
Он долго молчал.
— Знаешь, что самое обидное? — сказал он. — Не квартира. Я на эту квартиру, если честно, никогда и не рассчитывал всерьёз. Обидно, что она со мной как… как с банкоматом. Ремонт нужен — Серёжа сделает. А любовь, тепло — это Оксанке. Я всю жизнь был удобным сыном. Который сам заработает.
Лена нашла в темноте его руку.
— Тогда, может, пора перестать быть удобным.
— В смысле?
— В смысле — маме поможем. Обязательно. Она пожилой человек, она в этих обоях, потолок в разводах — это правда, и это никуда не делось. Но не триста сорок тысяч из последнего и не в долг. По силам. Обои переклеить, потолок побелить, натяжной поставить в комнате — это тысяч на сорок, максимум пятьдесят. Своими руками где-то. И — прямо ей сказать: мам, квартира теперь Оксанина, значит, и большой ремонт — вопрос к собственнику. К Оксане. А мы — по-человечески, по мелочи, потому что ты нам родная. Без всяких смет на триста сорок.
— Она обидится.
— Обидится, — не стала спорить Лена. — Первое время. А потом привыкнет. Люди привыкают, когда банкомат перестаёт выдавать по первому требованию. Это не жестокость, Серёж. Это просто перестать притворяться, что всё честно, когда нечестно.
Он повернулся к ней.
— А машина?
— А машина — наша. И останется нашей. — Лена улыбнулась в темноте, хотя он не видел. — Мы её полтора года зарабатывали. Не Оксанина зарплата, не мамина справедливость. Наши. И я не собираюсь отдавать наши полтора года за то, чтобы в чужой квартире было красиво.
***
Следующие три дня Сергей был тихий. Он не заговаривал о квартире, но Лена видела: думает. По вечерам он подолгу сидел с телефоном, и однажды она заметила через плечо, что он читает — не футбол, не новости, а какой-то форум про дарение и наследство.
В среду он отложил телефон и повернулся к ней.
— Слушай. Я тут начитался. И у меня вопрос. Ты же в этом разбираешься.
— Спрашивай.
— Вот мама подарила квартиру Оксане. А сама там живёт. А если Оксана… ну мало ли. Продаст? Или замуж выйдет, а муж скажет — выселяй мать? Мама на улице окажется?
Лена отложила вязание — она вязала дочке шапку, розовую, с помпоном, третий вечер не могла осилить убавки.
— Вот это, Серёж, самое важное, что ты мог спросить. И это то, о чём твоя мама, скорее всего, вообще не подумала.
— В смысле?
— Когда оформляют дарение, можно прописать в договоре условие: даритель сохраняет право пожизненного проживания. То есть квартиру подарил, а жить в ней имеет право до смерти, и новый собственник не может выгнать. Это законно, это часто делают, когда бабушка дарит внукам, но хочет дожить у себя.
— И у мамы так?
— Не знаю. В выписке этого не видно — там только кто собственник. Условие проживания — это внутри самого договора дарения. Его надо смотреть отдельно. — Лена посмотрела на мужа. — И вот это стоит выяснить в первую очередь. Не ремонт. А сохранила ли твоя мама за собой право жить в этой квартире. Потому что если нет — если она просто подарила, «на, доченька, владей», без всяких условий, — то юридически она сейчас живёт там на честном слове Оксаны.
Сергей нахмурился.
— То есть Оксана хоть завтра может…
— По закону — да. Собственник — она. Захочет продать — продаст. И покупателю будет всё равно, что там живёт пожилая мама. Если права проживания в договоре нет, её попросят освободить. И это ещё полбеды. Представь, что у Оксаны долги. Кредит, микрозайм, что угодно. Приставы описывают имущество должника. А единственное серьёзное имущество Оксаны теперь — эта квартира. И то, что там живёт мать, никого не остановит.
— Господи, — тихо сказал Сергей. — А она мне про обои.
— Вот именно. Твоя мама переживает про потолок в разводах. А реальный риск для неё — не потолок. Реальный риск — что она отдала единственную крышу над головой и, может быть, не оставила себе даже права под этой крышей жить. И вместо того чтобы это проверить, она собирает с сына деньги на ламинат.
Сергей встал, прошёлся по комнате.
— И что делать?
— Для начала — не ремонт затевать, а взять у мамы договор дарения и прочитать. Спокойно, строчку за строчкой. Найти пункт про проживание. Если он есть — уже легче, хотя бы жить ей никто не помешает. Если его нет — тогда с Оксаной надо разговаривать не про обои, а про то, чтобы она подписала маме хотя бы соглашение о пользовании. Или — но это уже сложнее — думать, можно ли вообще что-то переиграть.
— А можно переиграть?
— Дарение отменить почти нельзя. Только в тяжёлых случаях — если одаряемый покушался на дарителя, довёл до чего-то страшного. Просто «передумала» — не работает. Подарила — всё. — Лена помолчала. — Поэтому я и говорю: прежде чем вкладывать триста сорок тысяч, надо понять, во что именно ты вкладываешь. Ты собирался делать красивый ремонт в квартире, из которой твою же мать могут завтра попросить. Понимаешь абсурд?
Сергей сел рядом, взял её недовязанную шапку, повертел в руках, положил обратно.
— Я всё думаю, — сказал он. — Мама же не со зла. Она правда думает, что делает как лучше. Оксане квартиру, потому что жалко. Мне ремонт, потому что я сильный. В её голове это забота.
— Я знаю, — мягко сказала Лена. — Она не злодейка. Просто её забота устроена так, что тебе от неё всё время счёт. И, может, пришло время не спорить с её любовью, а хотя бы проверить бумаги. Ради неё же. Чтобы она не осталась ни с чем.
***
В субботу Сергей поехал к матери. Один — Лена не напрашивалась, и он не звал, это был его разговор, он сам так решил, и в этом «сам решил» было что-то, чего не было раньше.
Лена осталась дома. Достала с антресоли старый чемодан на колёсиках, тот, который они собирались взять в отпуск, если бы отпуск случился. Открыла — внутри лежали каталоги автосалона, которые Сергей когда-то принёс и они вместе загибали уголки на страницах с той самой, недорогой, но своей. Она перелистала. Ничего не выбросила. Сложила обратно.
Потом заварила чай — на этот раз настоящий, с заваркой, с чабрецом, который сушила летом. Села к окну. Кран на кухне капал. Она подставила под него чашку — считала капли. Досчитала до сорока и сбилась.
Сергей вернулся к вечеру. Лена по звуку ключа в замке — на этот раз он попал с первого раза — поняла: разговор был. Какой — она пока не знала.
Он вошёл. Разулся. Впервые за долгое время — разулся в прихожей, поставил ботинки ровно, носками к стене.
— Ну что? — спросила Лена, не вставая от окна.
Сергей прошёл на кухню, сел напротив. Взял её остывшую чашку с чабрецом, отпил без спросу, как когда-то в самом начале, когда они ещё не были женаты и всё было общее по умолчанию.
— Знаешь, — сказал он, глядя в чашку. — Я ей всё сказал. Спокойно. Про дарственную, про ремонт, про то, что так не пойдёт.
— И?
— И она заплакала. Сказала, что я её не люблю, что я под жену лёг, что раньше я был другой.
Лена молчала.
— А потом, — он поднял глаза, и в них было что-то, чего она не смогла сразу прочитать, — потом позвонила Оксана. Она была там. В соседней комнате всё это время сидела. Слышала.
Кран на кухне капнул. Раз. Ещё раз. Лена ждала.
— И Оксана вышла и сказала… — Сергей остановился на середине фразы, поставил чашку, и было непонятно — то ли он подбирает слова, то ли решает, стоит ли договаривать. За окном во дворе снова кто-то заводил мотор — долго, с надрывом, — и в этом натужном звуке потонула вся тишина между ними.
— Что сказала? — тихо спросила Лена.
Сергей посмотрел на неё. Открыл рот. И в этот момент у него в кармане завибрировал телефон — на экране высветилось «Мама».
