Мне 55: я решила закончить с любовью по расписанию ровно в 7-15
Он говорил, что дома у него не семья, а сожительство. Я верила. Два года я ждала, пока он выберет меня. А потом поняла нечто, которое изменило всё.
Я больше никуда не тороплюсь и ничего не жду. Просто живу.
Он был обычным мужчиной пятидесяти восьми лет с залысинами, привычкой складывать салфетку треугольником и голосом, от которого у меня теплело в груди. А ещё у него была жена. Я знала это с первого дня. Он и не скрывал.
«У нас давно не семья, а сожительство», говорил Володя, помешивая кофе в маленьком кафе на Сортировочной. Ложечка позвякивала о стенки чашки, и этот звук я запомнила лучше, чем его слова. Хотя слова тоже запомнила. Каждое.
«Мы как два соседа, делящие холодильник и счета за коммуналку. Она ждёт, когда я приду, чтобы молча смотреть сериал. А я жду момента, когда услышу твой голос».
И я таяла. Боже, как я таяла.
Мне было пятьдесят три, когда мы познакомились. В библиотеке на Пушкинской проводили вечер поэзии для всех желающих. Я пришла, потому что вечер пятницы нечем было занять. Он пришёл, потому что, как потом признался, перепутал адрес и искал курсы итальянского.
Сел рядом. Пахло хорошим одеколоном и чуть-чуть табаком.
Когда ведущая попросила зал прочитать любимое стихотворение, он встал и прочёл Бродского. Он прочёл «Я входил вместо дикого зверя в клетку». Без бумажки, наизусть, чуть хрипловатым баритоном. Руки держал в карманах брюк, и одна штанина была немного короче другой.
Почему я запомнила штанину? Не знаю. Может, потому что всё остальное в нём было слишком безупречно для библиотечного вечера в спальном районе.
После мы курили у входа. Вернее, курил он, а я стояла рядом и делала вид, что мне не холодно. Ноябрь, восемь вечера, минус два. Пальто тонкое, купленное в сентябре на распродаже, когда казалось, что зима ещё далеко.
«Вы замёрзли», сказал он.
«Нет», соврала я.
Он снял шарф и намотал мне на шею. И этот шарф пах его одеколоном ещё четыре дня после стирки.
Первые три месяца были похожи на бесконечный сериал. Не на счастливый, если честно, а на тот, где героиня понимает всё, но всё равно бежит навстречу.
Володя звонил каждое утро в семь пятнадцать. Ровно в семь пятнадцать, потому что жена уходила на работу в семь десять и ему нужно было пять минут, чтобы убедиться, что машина выехала со двора.
Я узнала это не сразу. Сначала думала, он жаворонок. Потом, что ему нравится мой сонный голос. А потом он сам сказал.
«Галина уходит в десять минут восьмого. Я жду, пока хлопнет дверь подъезда. И сразу набираю тебя».
Он сказал это так, будто делился чем-то романтичным. Будто ожидание хлопка двери было частью ритуала любви, а не конспирации.
И я проглотила это. Как позже проглотила всё остальное.
Мы встречались по вторникам и четвергам. Иногда по субботам, если Галина уезжала к сестре в Тверь. Суббот было мало, набралось, может, шесть за два года. Тверская сестра болела редко, а других поводов для поездок у Галины не находилось.
Вторник и четверг. Два дня в неделю, когда я существовала по-настоящему.
Остальные пять я проживала в режиме ожидания. Работа в бухгалтерии, отчёты, сведение цифр, обед с коллегами, вечер с телефоном на столе. Телефон всегда лежал экраном вверх. Даже в ванной. Даже ночью.
Моя подруга Рита заметила первой.
«Лена, ты разговариваешь с телефоном», сказала она однажды за обедом в столовой.
«В смысле?»
«В прямом. Ты посмотрела на экран и сказала: ну давай уже. Вслух».
Я засмеялась. Рита нет.
«Кто он?» спросила она, макая хлеб в борщ.
И я рассказала. Не всё, конечно. Только то, что человек есть, что он хороший, что ситуация сложная. Слово «женат» я произнесла так тихо, что Рита попросила повторить.
А когда повторила, она отложила ложку и посмотрела на меня так, как смотрят на ребёнка, который тянет руку к горячей плите.
«Лен, он не уйдёт».
«Ты его не знаешь».
«Мне и не нужно. Они никогда не уходят, если не ушли в первый месяц».
А я ведь спрашивала. Не сразу, нет. Где-то через полгода, когда зима закончилась и стало понятно, что это не интрижка.
Мы сидели в том же кафе. Он заказал мне эклер, потому что запомнил, что я люблю заварной крем. Такие мелочи он запоминал идеально. Заварной крем, мой размер обуви, то, что я не ем болгарский перец. Но на главный вопрос ответить не мог.
«Володя, а что дальше?»
Он положил ложечку. Посмотрел в окно. За окном шёл дождь, мартовский, мелкий, противный.
«Лена, ты же понимаешь. Это не так просто».
«Что именно не просто?»
«Мы с Галиной двадцать семь лет вместе. Квартира общая, дача в Калужской области, Андрей…»
Андрей, их сын. Тридцать один год, женат, ребёнок. Взрослый человек, которому, по идее, давно всё равно, живут ли родители вместе или порознь.
Но Володя говорил о нём так, будто Андрею пять и развод сломает ему жизнь.
«Я не могу вот так взять и уйти. Дай мне время».
Время. Это слово было его любимым. Я его ненавидела.
Я дала время. Много времени.
Прошло лето. Мы гуляли по набережной, ели мороженое, один раз поехали на его машине за город, на озеро. Он расстелил плед на берегу, и мы лежали рядом, и небо было высокое, васильковое, без единого облака. Мне было так хорошо, что я физически чувствовала, как счастье сворачивается в груди тёплым котенком.
А потом зазвонил телефон.
Он посмотрел на экран. Лицо изменилось за полсекунды. Мышцы вокруг рта напряглись, глаза стали другими.
«Да, Галь. Нет, на рыбалке с Серёгой. Конечно, привезу. Хлеб белый или чёрный?»
Хлеб белый или чёрный.
Он лежал рядом со мной, на нашем пледе, у нашего озера, и обсуждал с женой хлеб. И голос его был спокойным, привычным, домашним.
Мне хотелось заткнуть уши. И котенок в груди больше не лежал клубком, а во всю царапал своими коготками.
Осенью я заболела. Не серьёзно, бронхит, но с температурой тридцать восемь и кашлем, от которого болели рёбра. Четыре дня я лежала дома.
Володя звонил. Каждое утро в семь пятнадцать, как обычно. Спрашивал, как температура. Говорил, что волнуется. Обещал приехать.
Не приехал ни разу.
Во вторник не смог, потому что Галина осталась дома. В четверг, потому что у них были гости. В субботу я уже не ждала.
Лекарства мне привезла Рита. С пакетом апельсинов, банкой малинового варенья и говорящим выражением лица.
Она села на край кровати, пощупала мне лоб и сказала: «Лен, подумай. Просто подумай».
И ушла.
Я думала. Два месяца после выздоровления я вела себя как обычно: встречи по вторникам и четвергам, кофе, разговоры, его рука на моей руке. Но теперь я стала замечать вещи, которые раньше не замечала. Или не хотела замечать.
Как он никогда не фотографируется со мной. Вообще никогда. Ни одного совместного снимка за полтора года.
Как он не знакомит меня ни с кем из своих друзей. Серёга, которого я слышала только по телефону. Коллеги, о которых он рассказывал, но ни разу не предложил познакомиться.
Переломный момент случился в феврале. Обычный четверг, кафе, кофе, его ладонь на моей. Всё как всегда.
«Володя, я хочу поехать куда-нибудь вместе. Хотя бы на выходные. Питер, Казань, куда угодно».
Он помолчал. Потёр переносицу.
«Лена, ты понимаешь, что это сложно организовать».
«Почему?»
«Ну, нужна легенда. Куда я еду, с кем. Галина будет звонить, спрашивать. Андрей может написать».
Легенда. Как будто речь шла не о нашей жизни, а о шпионском фильме.
«А если я заболею снова? Или если мне станет плохо? Ты приедешь?»
Он не ответил сразу. Пауза длилась три секунды, может четыре. Но мне хватило.
«Я постараюсь», сказал он.
Постараюсь. Не приеду. Не примчусь. Постараюсь.
Я допила кофе. Он был уже холодный и горький.
Вечером я позвонила Рите.
«Мне нужно с тобой поговорить».
«Наконец-то», сказала она.
Мы встретились в субботу у неё дома. Рита жила на Лесной, в хрущёвке с низкими потолками и геранью на подоконниках. Её муж Валера тактично ушёл в гараж.
Я рассказала. Всё. Семь пятнадцать утра, вторники и четверги, озеро, хлеб белый или чёрный, бронхит, легенду и слово «постараюсь».
Рита слушала молча. Не перебивала, не качала головой, не вздыхала. Просто слушала.
Когда я закончила, она налила чай и спросила.
«Лен, а если бы тебе осталось жить год. Один год. Ты бы провела его так? Ожидая вторника?»
Я не ответила. Но по дороге домой, в автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу, я уже знала.
Расставание я планировала неделю. Писала в блокноте, что скажу. Зачёркивала. Переписывала. Порвала четыре страницы.
А потом пришёл вторник, и все слова исчезли. Осталось только усталость.
Я заказала чёрный чай вместо кофе. Он удивился.
«Лена, что случилось?»
«Я хочу закончить».
Тишина. Ложечка замерла.
«Что ты имеешь в виду?»
«Нас. Я хочу закончить нас».
Он откинулся на спинку стула. Лицо стало серым, как февральское небо за окном.
«Но почему?»
Я не стала перечислять обиды. Просто сказала то, что поняла за эту неделю.
«Потому что мне пятьдесят пять лет, Володя. У меня нет времени быть чьим-то вторником и четвергом».
Он ничего не ответил.
Я встала, надела пальто. То самое осеннее пальто, в котором мёрзла у библиотеки два года назад. Только теперь оно не казалось тонким. Или я перестала бояться холода.
«Лена, подожди. Давай я подумаю. Дай мне ещё немного времени».
Время. Опять время.
«Нет, Володя. Время закончилось».
Я вышла на улицу. Шёл снег, крупный, мокрый. Он падал на волосы и таял мгновенно. Я шла к автобусной остановке и не оглядывалась.
Телефон зазвонил через двенадцать минут. Я не взяла.
Потом пришло сообщение. И ещё одно. И ещё. Я не читала их до вечера.
А вечером открыла.
«Лена, прости. Я не могу без тебя. Давай встретимся. Я всё решу».
Всё решу. Те же слова, что и год назад. Те же слова, что и полгода назад. Копия, вставленная в новый чат.
Я выключила телефон и легла спать.
Первый месяц без Володи был странным. Не тяжёлым, как я ожидала. Именно странным. Вторники и четверги стали просто днями. Утро начиналось без звонка в семь пятнадцать, и первые несколько раз я просыпалась в это время. Организм помнил.
Но потом перестала.
Рита звонила через день. Рассказывала про Валерину рыбалку, про внучку, которая пошла в первый класс, про новый рецепт пирога. Обычные вещи.
Я записалась на курсы акварели.
Оказалось, у меня неплохо получается рисовать деревья. Преподаватель Нина Сергеевна с седой косой до пояса, сказала: «У вас чувствуется внутренний покой». Я чуть не рассмеялась. Какой покой? Мне казалось, внутри руины.
Но кисть ложилась на бумагу, и краска растекалась мягко, и деревья выходили живыми.
Володя писал ещё три месяца. Сначала часто, потом реже. Сообщения становились короче. «Как ты?» «Скучаю». «Давай хотя бы поговорим».
Один раз он позвонил поздно вечером, в одиннадцать. Я взяла трубку, потому что подумала: а вдруг что-то случилось.
«Лена, я ушёл от Галины».
Моё сердце дёрнулось. Рефлекс. Два года условного рефлекса, от которого не избавиться за месяц.
«Лена, ты слышишь? Я ушёл. Ради тебя».
И вот тут произошло то, чего я сама не ожидала.
Ничего. Я ничего не почувствовала. Ни радости, ни облегчения, ни торжества. Пустота, тихая и прозрачная, как акварельная вода в стакане после промывки кисти.
«Володя, это не ради меня. Это ради себя. Если ты ушёл, значит, так надо было. Но я здесь ни при чём».
«Как это ни при чём? Я же для тебя…»
«Нет. Ты два года не мог уйти для меня. А сейчас ушёл для себя и назвал это моим именем. Это разные вещи».
Он замолчал надолго. Я слышала, как на заднем плане у Серёги работал телевизор.
«Значит, всё?», — спросил он тихо.
«Да, Володя. Всё».
Я положила трубку. Слёз не было. Но руки дрожали ещё минут десять.
Прошёл год. Мне пятьдесят шесть, и я живу иначе.
По вторникам хожу на акварель.
Недавно на курсах появился новый ученик. Шестьдесят два года, бывший военный, разведён. Рисует плохо, но смеётся хорошо. Широко, громко, запрокидывая голову.
Он пригласил меня на кофе.
Я сказала: «Может быть».
Потому что я больше не тороплюсь. И не жду. И не соглашаюсь на роль, которую мне отводят чужие обстоятельства. А там посмотрим…
