— Твоё место за столом стоит шестьдесят тысяч, Марина. Не сдашь до среды — я посажу туда Артурову сестру.
Марина отодвинула от себя чашку и не села.
За столом сидели четверо: Жанна с распечаткой меню, её муж Артур в расстёгнутой куртке, младшая Алла с телефоном в руках и мать, Нина Фёдоровна, которая держала руки на коленях и смотрела в клеёнку. Отец был во дворе, разбирал доски у сарая. Его юбилей обсуждали без него.
— Шестьдесят, — повторила Марина. — С меня одной или с меня и Сони?
— С места. Соне четырнадцати нет, детское меню я выбью со скидкой.
— Ясно.
Жанна разложила листы веером. Она делала так всегда, когда хотела, чтобы бумага работала вместо аргумента.
— Зал в «Гранате», банкетный. Двадцать два человека. Утка фермерская, две подачи. Сырная тарелка с плесенью, нормальная, не магазинная нарезка. Торт авторский, с фотопечатью: папа в молодости и папа сейчас. Ведущий. Фотограф на три часа.
— Ведущий на семьдесят лет, — сказала Марина.
— А что, папа не человек? Ему один раз семьдесят.
— Я не спорю. Я спрашиваю, что входит в шестьдесят тысяч.
— Всё входит.
— Смета есть?
Жанна подняла глаза. Пауза была короткая, но Марина её заметила и запомнила.
— Я тебе что, налоговая? Я две недели по этому ресторану бегаю, а ты мне про смету.
Марина промолчала. Она стояла у окна, спиной к подоконнику, и смотрела, как отец во дворе выбирает из доски гвозди.
Старшей Жанне было сорок четыре. Она работала в отделе продаж оконной фирмы, жила с Артуром в трёшке на Первомайском, и в семье давно было решено, что Жанна «всё организует». Организовывала она уверенно: назначала дату, объявляла сумму, распределяла, кто что везёт.
Марине было тридцать восемь. Бухгалтер на мебельном производстве, шестьдесят четыре тысячи на руки. Однушка в ипотеке с двадцать первого года, платёж двадцать восемь семьсот. Дочь Соня, тринадцать лет, брекеты в рассрочку, шесть тысяч в месяц ещё девять месяцев.
Развелась в двадцать втором. Алиментов не получала ни разу и в суд не подавала, потому что считать чужие деньги ей было противнее, чем недоедать.
Алле было двадцать девять. Она снимала комнату, работала администратором в салоне и копила на первый взнос третий год.
— Я не потяну шестьдесят, — сказала Марина.
— Начинается.
— Это не начинается. Это цифры. Ипотека двадцать восемь семьсот и Сонины брекеты. Шестьдесят тысяч — это мой месяц без еды.
Артур усмехнулся и откинулся на стуле.
— Бабы вечно копейки считают. Займи и закрой вопрос.
— У кого?
— Да хоть в банке. Оформи карту, там беспроцентный период сто двадцать дней.
— То есть я должна взять кредит, чтобы поесть утку.
— Ты должна уважать отца, — сказала Жанна. — Мы все сдаём поровну. Все на одном уровне. Или ты особенная?
— Все — это кто?
— Я, Алла, ты.
— А ты сколько сдаёшь?
— Я сдаю больше всех. Я сдаю время.
Алла хихикнула в телефон и тут же сделала серьёзное лицо.
— Марин, ну правда, — сказала она. — Я вот сдала, и ничего, живая.
— Ты сдала шестьдесят?
— Ну а как.
Нина Фёдоровна подняла голову.
— Девочки, может, дома посидим? Я сама всё наготовлю, чего в кабак-то.
— Мама, — сказала Жанна ровно, — папе семьдесят. Не позорь его салатом в тазике.
Мать снова опустила руки на колени.
Марина сняла с крючка свою сумку.
— Я подумаю до среды.
— Тут думать нечего. Или деньги, или ты не сидишь.
— Я поняла.
— И не надо вот этого лица. Ты всегда прибедняешься, а сама Соне куртку брала за семь тысяч, я в переписке видела.
— В октябре. За четыре двести, по акции.
— Какая разница.
— Никакой, — сказала Марина. — Просто ты не знаешь, о чём говоришь, а говоришь уверенно.
Она вышла во двор, попрощалась с отцом, поправила ему на плече сползший ватник и пошла к остановке. Отец крикнул вслед, чтобы в следующий раз привезла Соню.
Электричка шла сорок минут.
В квартире Соня сидела на кухне с учебником.
— Ну что, едем на дедов юбилей?
— Пока не знаю.
— Тётя Жанна опять командует?
— Она организует.
— Мам.
— Что?
— Ты губы поджала. Ты так делаешь, когда считаешь в уме.
Марина открыла холодильник, закрыла и поставила чайник.
— Иди уроки делай.
В девять вечера позвонила Жанна.
— Я тебя внесла в список. Двадцать два человека, ты двадцать первая. Деньги до среды, в среду я вношу остаток ресторану.
— Остаток от чего?
— От суммы.
— Жанн, назови сумму банкета.
— Отстань. У меня голова кругом. Ты просто переведи и всё.
— Хорошо.
— Что «хорошо»? Переведёшь?
— Я сказала «хорошо». Я тебя услышала.
Жанна сбросила.
Марина открыла банковское приложение и посмотрела остаток. Одиннадцать тысяч четыреста до зарплаты. Зарплата двадцать пятого, юбилей двадцать первого.
В воскресенье позвонила мать. Разговор шёл долго, про давление, про соседку Зою Павловну, у которой корова отелилась второй раз за два года, и Марина слушала вполуха, пока мать не сказала:
— Ты Жанночке-то отдай, если можешь. Она нервничает очень.
— Мам, а вы с папой в этом как участвуете?
— А мы уже отдали.
Марина перехватила телефон другой рукой.
— Что отдали?
— Так папа с книжки снял. Сто пятьдесят тысяч. Жанночке в феврале и отвезли, чтобы она задаток внесла.
— Сто пятьдесят.
— Ну да. Мы же понимаем, дорого. Мы не хотели, чтобы вы, девочки, надрывались.
— Мам, а девочки знают, что вы отдали сто пятьдесят?
Мать помолчала.
— Жанночка сказала, что не надо об этом. Чтобы вам не обидно было, что мы одной дали, а не всем.
— Логично.
— Мариночка, ты не сердись на неё. Она старшая, ей тяжело.
— Я не сержусь. Мам, а папа расписку брал?
— Какую расписку, ты что, это же дочь.
— Понятно. А книжка где?
— В серванте, в ящике. Он там всё держит, и за газ, и за свет.
— Пусть держит.
В понедельник Марина взяла обед в час и вышла на лестницу за складом, где не ловил чужой слух, но ловила связь.
— Ресторан «Гранат», Кристина, здравствуйте.
— Здравствуйте. Меня зовут Марина, я по банкету двадцать первого марта, фамилия заказчика Гущина, Жанна Витальевна. Остаток будут закрывать в том числе с моих денег, поэтому хочу знать, за что платим.
— Секунду. Да, есть. Двадцать первое, зал «Малый», двадцать два персоны, четыре девятьсот с человека, итого сто семь восемьсот. Внесена предоплата тридцать тысяч десятого марта.
— Четыре девятьсот с человека.
— Да, это полное меню, с холодными закусками и горячим. Утка входит.
— Торт входит?
— Торт отдельно, восемь девятьсот, заказчица брала с фотопечатью. Оплачен, да, вместе с предоплатой. Итого по кассе тридцать восемь девятьсот.
— Ведущий у вас?
— Нет, ведущий свой. У нас только зал и меню.
— Кристина, я правильно понимаю: всё вместе сто шестнадцать семьсот, остаток семьдесят семь восемьсот?
— Верно. И просим до восемнадцатого, иначе зал уходит.
— А фотограф?
— Про фотографа со мной не говорили.
— Спасибо. Вы очень помогли.
Марина вернулась за стол, открыла заметки и записала в столбик: 116 700. Родители — 150 000. Внесено — 38 900. Спросил бы кто, зачем она это пишет, она бы ответила, что привыкла сводить.
Потом она полистала переписку с Жанной вверх, до октября двадцать четвёртого. Нашла быстро, потому что помнила слово.
«Марин у меня сейчас никак вообще. Вытяни ты котёл, я на НГ отдам с премии, честное слово».
Ниже, её собственное: «Оплатила. 74 500. Игорь приедет в субботу».
Премия у Жанны, судя по всему, была не в тот Новый год.
Марина сделала скриншот. Потом ещё два: март двадцать четвёртого, квитанции стоматологии на сто тысяч и на восемьдесят шесть. Назначение платежа было казённое и прекрасное: «оплата стоматологических услуг, пациент Гущин В. П.».
Выписку по счёту за три года она распечатала в отделении в среду утром, до работы. Восемнадцать листов. Девушка в окне спросила, нужна ли печать. Марина сказала, что нужна.
В среду вечером в дверь позвонили без предупреждения.
Жанна вошла первой, Артур за ней, не разуваясь.
— Разуйтесь.
— Мы на две минуты.
— Разуйтесь.
Артур снял ботинки демонстративно, придерживаясь за стену.
Соня вышла в коридор, посмотрела и ушла в комнату, прикрыв дверь.
— Деньги, — сказала Жанна. — Сегодня среда.
— Сегодня среда, — согласилась Марина.
— Ты переводишь или нет?
— Сколько стоит место в «Гранате»?
Жанна моргнула.
— В смысле?
— В прямом. Одно место. Сколько?
— Ну, с обслуживанием, с наценкой, с посадкой. Я же ещё зал держала, задаток вносила из своих.
— Из своих?
— Разумеется, из своих!
Марина посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно.
— Хорошо, — сказала она. — Я поняла.
— Что ты поняла? Ты мне тут не поняла, ты мне деньги дай! Я в пятницу должна закрыть остаток, у меня зал слетит!
— Не слетит. У тебя оплата до восемнадцатого.
Артур встал между ними.
— Слушай сюда. Я мужик, я в этой семье добытчик, я с вами церемониться не обязан. Отцу семьдесят. Сестра всё на себе тащит. А ты месяц из себя нищую строишь.
— Я не строю. Я ей и есть, по вашим меркам.
— Так работай нормально!
— Я работаю нормально. Просто я не беру у пенсионеров.
Артур перестал качаться на стуле, на который успел сесть.
— Ты на что намекаешь? — спросила Жанна.
— Я не намекаю. Я говорю: я не беру у пенсионеров. Привычка такая.
— Ты сначала сама что-нибудь для родителей сделай, а потом рот открывай! Ты хоть раз, хоть раз им что-то большое дала? Я одна вожусь! Я котёл им ставила! Я папе зубы вставляла!
— Замечательно.
— Что «замечательно»?
— То, что ты это сказала при ребёнке за дверью. Значит, повторишь и при папе.
Жанна дёрнула плечом.
— Повторю, конечно. Мне скрывать нечего.
— Хорошо. Уходите, мне завтра на работу.
— Значит, не сдаёшь?
— Не сдаю.
— Тогда сиди дома. Место отдам. И не смей потом папе жаловаться, ты сама всё выбрала.
Дверь хлопнула так, что в шкафу звякнули вешалки.
Соня вышла из комнаты.
— Мам, а мы не поедем к дедушке?
— Поедем.
— А тётя Жанна сказала.
— Соня. Мы поедем к дедушке.
В четверг Марина отпросилась с обеда и уехала в посёлок. Обслуживание котла, перенесённое с осени, было записано на четырнадцатое марта — она сама записывала, потому что счёт приходил ей.
Игорь, мастер из газовой сервисной, приехал в половине третьего, разложил инструмент, снял крышку.
Жанна была в доме: привезла матери полотенца и осталась.
— Марина Витальевна, — сказал Игорь, не оборачиваясь, — счёт вам, как обычно, на карту скину? Три двести, там ещё датчик тяги менять, но это ерунда.
— Скидывайте.
— Ага. Котёл хороший, я вам тогда говорил. Правильно взяли, что не самый дешёвый. С монтажом семьдесят четыре с половиной вышло, помните, я вам ещё на работу скинул, потому что дом старый и трубу переваривать пришлось.
Нина Фёдоровна стояла в дверях кухни с полотенцем в руках.
— Игорёк, погоди. Это как — Марина платила?
— Ну а кто, — сказал Игорь буднично. — Я ей чек скидывал и акт. Она с карты оплачивала, двумя частями. Вторую часть в воскресенье пробивал, начальник ругался.
Мать медленно повернула голову к Жанне.
— Жанночка. Ты же говорила, что котёл — это ты.
— Я организовывала!
— Ты говорила «я поставила».
— Мама, ну какая разница, кто заплатил, если результат есть!
— Разница есть, — сказал Игорь, вытирая руки ветошью. — Мне вот, например, есть. Мне счёт кому-то выставлять надо.
Он взял чемоданчик и вышел в сени, потому что понял, что попал не туда.
Марина вышла за ним.
— Игорь, ещё одно. Личинку в двери поменять сможете? Дверь входная, замок цилиндровый.
— Не мой профиль, но у меня свояк этим занимается. Когда?
— В воскресенье утром, часов в девять.
— Сделаем. Пять комплектов ключей хватит?
— Три.
Она вернулась в дом. Мать сидела на табурете и держалась за край стола. Жанна собирала полотенца обратно в пакет, хотя привезла их, чтобы оставить.
На подоконнике, между кактусом и жестянкой с гвоздями, лежала визитка. «Лариса Юрьевна Свиридова. Недвижимость. Оценка. Сопровождение сделок».
Марина взяла её двумя пальцами.
— Это чьё?
— Не трогай.
— Мам, у вас риелтор был?
— Была женщина какая-то, — сказала мать. — В четверг на той неделе. Мы с отцом в поликлинике были, а Жанночка её пустила, ключом открыла. Сказала, соцработник по газификации.
— По газификации, — повторила Марина.
— Марина, не лезь.
— У тебя откуда ключ?
— Ты сдурела? Я дочь!
— Я тоже дочь. У меня ключа нет.
— Так попроси!
— Я и не прошу. Мне звонок работает.
Она положила визитку в карман.
В пятницу вечером позвонила Алла. Голос был тише обычного.
— Марин, ты только не заводись.
— Я не завожусь.
— Жанна сказала, что ты всех подставила. Что банкет теперь на двадцать одного человека и доплачивать будем мы с ней.
— Хорошо.
— Что «хорошо»? Мне денег не хватает.
— Ты же сдала шестьдесят.
Пауза была длинная.
— Двадцать, — сказала Алла. — Я сдала двадцать. Она сказала, что остальное отдам летом. И что тебе говорить не надо, чтобы ты не расслаблялась.
— Ясно.
— Марин, ну ты пойми, она мне обещала помочь с первым взносом. У них же дом, ну, родительский. Она говорила: если продать, то всем будет по чуть-чуть, и мне на квартиру хватит.
Марина села на край дивана.
— Алла. Повтори.
— Ну она говорила. Что дом на четверых тянуть смысла нет, родителям тяжело топить, им лучше однушку в городе, а разницу пустить в дело. И Артур с процентами будет отдавать.
— В какое дело?
— В сервис. У него там что-то с кредитом, я не поняла. Он на оборудование брал.
— Сколько платёж?
— Тридцать восемь с чем-то. Он три месяца не платил, ему звонили. Жанна в феврале при мне по телефону кричала, что нашла и внесла.
— Внесла сколько?
— Сто двадцать вроде.
Марина поблагодарила и попрощалась, а потом сидела в темноте и складывала: сто пятьдесят минус сто двадцать — тридцать. Тридцать легли в «Гранат» десятого марта как предоплата. Родительский юбилей стоил родителям всё, что они дали, и ещё восемь девятьсот из Аллиных денег.
В субботу, двадцать первого, юбилей был назначен на пять вечера. С утра решили собраться в доме: резать салаты «на после ресторана» и нарядить отца.
Марина приехала в десять с Соней. Отец открыл сам, в белой рубашке, застёгнутой не на ту пуговицу.
— О! Явились! А мне сказали, ты не приедешь.
— Кто сказал?
— Да Жанка чего-то мямлила.
— Я приехала.
— Ну и правильно.
Жанна с Артуром приехали в одиннадцать. Алла в половине двенадцатого, с коробкой пирожных и лицом человека, который не спал.
К часу в доме стало тесно. Мать перекладывала холодец. Соня сидела у деда на диване и показывала ему что-то в телефоне. Отец смеялся.
В двадцать минут второго во дворе хлопнула калитка.
Женщина в светлом пальто, с папкой-планшетом и рулеткой в руке, вошла в сени, как входят в помещение, которое уже видели.
— Здравствуйте! Жанна Витальевна, я на пятнадцать минут раньше, у меня следующий объект в Приупском. Начнём с кухни?
Мать поставила лоток с холодцом на стол и не отпустила его.
Отец поднялся с дивана.
— Простите, вы кто?
— Лариса Юрьевна. Мы с вашей дочерью по продаже дома работаем.
— По какой продаже?
Жанна шагнула вперёд.
— Лариса Юрьевна, выйдем.
— Нет, — сказал отец. — Не выйдем. Женщина, вы сядьте. Сядьте, я говорю. Какая продажа?
Риелтор посмотрела на Жанну, потом на отца, и села на край стула, не снимая пальто.
— Мне была заявка на оценку и предпродажную подготовку. Дом, участок восемь соток. Я приезжала двенадцатого, делала фото и замеры. Ориентировочно три двести — три четыреста, с торгом три. Мне сказали, что собственник в курсе и что доверенность оформят в марте.
— Какая доверенность? — спросил отец.
— На меня, — сказала Жанна. — Пап, ну чтобы тебе не мотаться по инстанциям, у тебя ноги.
— Ноги у меня, а дом чей?
Марина поставила чашку на стол.
— Дом твой, пап. Куплен в девяносто четвёртом, в браке. Значит, он и мамин тоже, половина. Без нотариального согласия мамы его никто не продаст. И ни Жанна, ни я, ни Алла тут вообще не сторона. У нас нет прав на этот дом. Ни доли, ни голоса.
— А если по доверенности? — тихо спросила Алла.
— Доверенность даёт право подписать за папу. Она не даёт права решить за папу.
Артур засмеялся.
— Юристка нашлась.
— Бухгалтер, — сказала Марина. — Это хуже.
Она достала из сумки сложенные листы и положила на стол. Восемнадцать страниц, печать банка в углу.
— Пап, ты в феврале снял с книжки сто пятьдесят тысяч?
Отец посмотрел на мать. Мать кивнула.
— Снял, — сказал он. — На своё, между прочим, торжество. Чтоб девчонок не разорять.
— Жанн. Сколько из этих ста пятидесяти ушло в ресторан?
— Все.
— Кристина сказала другое.
— Какая Кристина?
— Администратор «Граната». Я звонила в понедельник.
Марина взяла телефон, набрала номер и положила аппарат на середину стола, экраном вверх. Включила громкую связь.
— Ресторан «Гранат», Кристина, здравствуйте.
— Кристина, добрый день, это Марина, я звонила по банкету на двадцать первое, фамилия Гущина.
— Да-да, помню.
— Скажите, пожалуйста, при всех: сколько всего стоит банкет и сколько на сегодня оплачено?
— Секунду. Банкет сто семь восемьсот, торт восемь девятьсот. Оплачено тридцать восемь девятьсот десятого марта. Остаток семьдесят семь восемьсот. Вчера мы Жанну Витальевну предупредили, что при неоплате до восемнадцати ноль-ноль зал снимаем. Оплата не поступила, зал снят. Мне очень жаль.
— То есть банкета сегодня нет.
— Нет. Предоплата, к сожалению, невозвратная по договору.
— Спасибо, Кристина.
Марина нажала отбой.
У Жанны по шее, от воротника вверх, пошли красные пятна.
Мать села. Отец не сел.
— Жанна. Где мои сто пятьдесят?
— Пап.
— Где деньги, я спрашиваю.
— Я их вложила!
— Куда?
Артур сказал слишком быстро:
— В банк она отнесла, чего ты пристал.
И тут же понял.
Жанна повернулась к нему всем корпусом.
— Ты можешь помолчать хоть раз?!
— А что я такого сказал? Ты сама говорила, что вопрос с просрочкой закрыт и что деньги нашла!
— Я нашла, а не украла!
— А я и не говорил «украла»! Это ты сказала!
Алла заплакала, тихо, вытирая лицо рукавом.
— Я сдала двадцать, — сказала она. — Не шестьдесят. Двадцать. Она велела вам говорить, что шестьдесят, чтобы Марина сдала.
— Заткнись, — сказала Жанна.
— Не заткнусь! Ты мне сказала: Маринка всегда платит, надо только правильно надавить. Ты так сказала, в машине, в феврале, когда мы от мамы ехали!
Марина придвинула к себе второй лист.
— Пап, я сейчас посчитаю вслух. Один раз, и больше не буду.
— Считай, — сказал отец.
— Твои сто пятьдесят. Сто двадцать в феврале ушли в кредит Артура, закрывать три просроченных платежа. Тридцать десятого марта легли в ресторан как задаток. Итого от тебя не осталось ничего. Торт восемь девятьсот оплатили из Аллиных двадцати. Значит, у Жанны на руках сейчас одиннадцать тысяч сто Аллиных денег.
— Одиннадцать сто, — повторила Алла.
— Плюс-минус чек. Пусть покажет.
Жанна не полезла ни в сумку, ни в карман.
— Теперь моё, — сказала Марина. — Март двадцать четвёртого: два импланта с коронками папе, две оплаты, сто тысяч и восемьдесят шесть. Итого сто восемьдесят шесть. Октябрь двадцать четвёртого: котёл с монтажом, семьдесят четыре пятьсот. С сентября двадцать третьего по февраль этого года маме на лекарства по шесть тысяч, тридцать переводов, сто восемьдесят тысяч. Всего четыреста сорок тысяч пятьсот за три года. Я не прошу их назад. Я говорю это только потому, что в среду мне сказали, будто я ничего для вас не делала.
Отец молчал.
— Это неправда! — крикнула Жанна. — Она приписывает! Зубы тебе я организовывала, я в клинику звонила!
Марина повернула к ней экран телефона.
— Октябрь двадцать четвёртого. Твоё сообщение. «Марин у меня сейчас никак вообще. Вытяни ты котёл, я на НГ отдам с премии, честное слово». Ниже моё: «Оплатила. 74 500».
Жанна отвернулась.
Её телефон лежал на подоконнике экраном вверх и в этот момент коротко звякнул. Все, кто стоял рядом, прочитали:
«Жанна Витальевна, ключи будут? Подъеду к двум, как договаривались. Лариса».
Риелтор встала.
— Так. Я в этом не участвую. Виталий Петрович, заявку мне никто из собственников не подтверждал, я работала со слов. Мои извинения. И совет: будут приносить бумаги на подпись — не подписывайте ничего без нотариуса, а нотариуса выбирайте сами.
— Спасибо, — сказал отец.
Она вышла, и слышно было, как хлопнула калитка.
На столе, между тарелкой с холодцом и коробкой пирожных, лежала связка. Два ключа и брелок-подкова.
Марина протянула руку и взяла её.
— Ты чего? — сказала Жанна. — Положь.
— Это ключи от папиного дома.
— Это мои ключи!
— Это дубликат. Ты его сделала, когда мама лежала в неврологии, в мае. Я помню, потому что мы тогда дежурили в один день и ты сказала, что заедешь в мастерскую у вокзала.
Марина положила связку перед отцом.
— Пап, это твоё.
Отец накрыл ключи ладонью и не убрал руку.
— Жанна. Ты у матери с книжки взяла и в чужой кредит вложила. Молча.
— Он не чужой! Он семейный!
— Кредит на кого оформлен?
— На меня, — сказал Артур. — На меня, конечно.
— Значит, твой. Не мой, не Нинин, не Маринин. Твой.
— Виталий Петрович, ну вы же понимаете, ситуация.
— Понимаю. Ко мне приставы придут?
— Нет! Нет, что вы, я плачу.
— Ты три месяца не платил.
Артур сглотнул, кадык дёрнулся, и он замолчал.
Жанна заговорила быстро и громко, той интонацией, которая до этого всегда работала.
— Значит, так. Я двадцать лет эту семью держу. Я даты помню, я подарки покупаю, я вас всех собираю. Семья должна держаться вместе, а не по бумажкам считаться. Мы по-родственному хотели.
— По-родственному? — сказала Марина.
— Да!
— По-родственному — это когда моё место за столом стоит шестьдесят тысяч, а твоё ноль?
— Я организовывала!
— Ты собирала. Это разные глаголы.
Мать вдруг сказала громко, чего не делала никогда:
— Хватит.
Все обернулись.
— Витя, отдай мне книжку, — сказала она. — Я её сама в сервант положу и сама доставать буду.
Отец достал из ящика книжку и отдал ей. Она сунула её в карман халата и застегнула на пуговицу.
— Жанночка, — сказала мать. — Ты в четверг чужую женщину в мой дом привела и наврала мне, что она из газа. Это не по-родственному. Это как воровка.
— Мама!
— Я старая, а не глупая.
Жанна схватила пакет, потом сумку, потом опять пакет.
— Ну и сидите. Сидите в своём тазике. Артур, идём.
— Куда идём? — сказал Артур. — Мы за банкет тридцать девять тысяч отдали, они сгорели.
— Значит, поедем и съедим на тридцать девять!
— Там зал сняли.
— Там кафе внизу работает!
Они вышли. Машина завелась не сразу.
В доме осталось шесть человек, считая Соню.
Алла сидела на краю стула и смотрела в пол.
— Я поеду, наверное.
— Ты пирожные привезла? — спросила мать.
— Привезла.
— Значит, сиди.
Юбилей отпраздновали в воскресенье, потому что в субботу вечером все были никакие и отец сказал: «Завтра».
В девять утра приехал Игорь со свояком. Личинку поменяли за двадцать минут. Три комплекта ключей легли на стол: отцу, матери и третий Зое Павловне, которая всё равно кормила кота, когда родители уезжали в район.
— С вас две тысячи за замок и восемьсот за работу, — сказал свояк.
— Счёт мне на карту, — сказала Марина.
— Мне, — сказал отец. — Мне скидывайте. Я сам заплачу.
Он расплатился наличными из кармана рубашки.
К двенадцати начали лепить пельмени. Тесто мать замесила сама, фарш крутила Алла, Соня раскатывала кружки стаканом, и получалось у неё криво.
— Дед, а у тебя баян где? — спросила Соня.
— Баян сломанный, милая. С две тысячи одиннадцатого лежит.
Марина вышла в сени и внесла чехол.
— Не сломанный.
Отец смотрел на чехол и не брал.
— Ты откуда его взяла?
— С антресоли. Я его в феврале увезла в мастерскую на Володарского. Мастер меха переклеил и планки поправил. Двенадцать тысяч, если тебе интересно. Дешевле не было.
— Мне неинтересно, — сказал отец и сел.
Он расстегнул чехол сам, долго возился с ремнём, потом растянул мех и взял первый аккорд, кривой.
— Разучился.
— Играй, — сказала мать.
Он играл плохо, потом лучше. Зоя Павловна пришла в четвёртом часу, села и запела «Ой, мороз», хотя март был на исходе. Соня знала слова припева, потому что слышала их каждый Новый год, и подпевала невпопад.
Шампанское было самое простое, за триста восемьдесят, две бутылки. Пробка ушла в потолок и укатилась за шкаф, и отец сказал, что достанем летом, при генеральной уборке.
Алла помыла посуду, не дожидаясь просьбы.
В половине седьмого зазвонил материн телефон. Он лежал на столе, и мать нажала не глядя, попала на громкую.
— Мам, — сказала Жанна. — Вы там что делаете?
— Пельмени лепим. Уже съели. Отец на баяне играет.
Пауза в трубке была длинная.
— На каком баяне?
— На своём. Марина в починку возила.
— Вы что, празднуете?
— Празднуем.
— А меня, значит, не позвали.
— Жанночка, ты вчера сама ушла.
В трубке стало слышно постороннее: чужие голоса, музыка, звяканье приборов.
— Ты где? — спросила мать.
— В «Гранате».
— С кем?
— С Артуром. Тут в нижнем зале посадили.
— Вдвоём?
— Вдвоём. Мам, тут утка эта, будь она неладна, я её взять не смогла, она по меню отдельно идёт. Я салат взяла.
— Ну поешь салат.
— Мам.
— Что?
Жанна молчала. Потом сказала:
— Ничего. Папу поздравь.
И сбросила.
Отец доиграл ту вещь, которую играл, до конца, поставил баян на колени и сказал:
— Наливай остатки, Зоя. По чуть-чуть.
В середине мая Марина с Соней приехали в посёлок с рассадой.
Отец копал у забора, в старых спортивных штанах, и уже успел натаскать воды в бочку. Соня сразу ушла к соседской собаке.
— Ты плёнку привезла? — спросил отец.
— Привезла. И колышки.
— Колышки у меня свои.
На кухне мать перебирала лук. Книжка теперь лежала не в серванте, а в шкафу с бельём, и мать сообщала об этом каждому, кто приезжал, как новость.
— Артур с Жанной разъехались, — сказала она. — Он в сервисе своём ночует. Сервис не потянул, оборудование забрали, приставы описали. Жанна с работы не ушла, слава богу.
— Она звонила?
— Каждую неделю звонит. Про дом больше не заикается.
— И не надо.
— Мариночка, она в июне на моё рождение просилась.
— Пусть приезжает. Это твоё рождение.
— А ты приедешь?
— Приеду.
Алла приехала в час, на автобусе, с двумя пакетами и в новых кроссовках.
— Марин, — сказала она в сенях, — она мне двадцать вернула. По пять тысяч, четыре раза. Последние в среду.
— Хорошо.
— Ты со мной нормально разговариваешь, а я тогда, ну.
— Ты тогда сказала правду при всех. Этого хватит.
— А с ней ты как будешь?
— Как получится.
Часа в четыре у калитки остановилась машина, но во двор не заехала. Жанна вышла, постояла у забора, посмотрела на дом, потом на новую блестящую личинку в двери. В руках у неё был пакет из сетевого магазина: батон, кефир и коробка зефира.
— Я на пять минут, — сказала она.
— Заходи, — сказал отец, не разгибаясь. — Ключ у Зои, но я дома, стучать не надо.
Она зашла, поставила пакет на стол, села на край табурета, и с полчаса разговор шёл про давление, про луковую муху и про то, что в июне надо белить.
Про март, про «Гранат» и про сто пятьдесят тысяч не сказал никто. Отец один раз посмотрел на Марину, и Марина покачала головой: не сегодня.
Когда Жанна уехала, мать спросила:
— Ключ ей дадим?
— Нет, — сказал отец.
— А если нас дома не будет?
— Значит, подождёт у калитки. Пятнадцать минут не страшно.
Соня прибежала с улицы и объявила, что собака у соседей ощенилась и что им обязательно нужен один щенок. Получила от бабушки кусок пирога и отказ, но с оговоркой «посмотрим осенью».
Марина взяла лейку и пошла к бочке.
