Вечерело. Аглая Тимофеевна сидела на лавочке у калитки, кутаясь в старую телогрейку, и смотрела, как соседка Дарья развешивает бельё.
— А тебя, Гланя, куда теперь денут? — спросила соседка, подходя ближе и облокачиваясь на забор.
— В приют, видать, отдадут, — Аглая Тимофеевна поправила съехавший платок и вздохнула так, что, казалось, вся грудь у неё заходила. — Я уже и смирилась. Тут одной жить — сил никаких. Ни печь растопить, ни воды из колодца принести — руки не держат вёдра. Дров и то нет совсем, соседский Гриша обещал привезти да забыл, поди. Так и замёрзну здесь одна, зимой-то. Найдут по весне только.
— Да будет тебе каркать раньше времени! — замахала руками Дарья. — Живём тут рядышком, почитай, полвека уже. Не пропадёшь, я и дровишек тебе принесу, и печку помогу растопить, и за курами присмотреть, чего ты…
— Спасибо тебе, соседушка, дай Бог здоровья. Только куры мои, наверно, надолго меня переживут, а мне не с руки уже за ними бегать, — она горько усмехнулась. — Ладно, пойду я. Вон, по огороду шныряют, не ровен час, лиса какая утащит. Пойду яйца собирать, пока не расклевали.
И побрела старушка через двор к дощатому курятнику, тяжело опираясь на клюку, шаркая стоптанными галошами по влажной от вечерней росы траве.
Ночь прошла беспокойно.
Аглае Тимофеевне снилось, будто она молодая, бежит по этому же двору босиком, а муж Степан зовёт её с крыльца ужинать.
Проснулась — а в комнате зябко, аж зуб на зуб не попадает. Одеяло натянула повыше, полежала ещё немного, собираясь с силами. Вставать неохота было — так бы и пролежала до самого вечера, лишь бы никуда не идти, ничего не делать.
Но надо: куры не кормлены, огород не прибран, а на дворе уже конец сентября — того и гляди, заморозки грянут.
Кое-как поднялась, накинула старую вязаную кофту, обмотала голову платком и вышла в сени. Там, у порога, стояла глиняная плошка с накрошенным с вечера хлебом для кур. Взяла её, толкнула дверь во двор.
Не успела и трёх шагов ступить, как за оградой зафырчала знакомая машина.
Сердце у старушки ёкнуло и как будто оборвалось. Внук обычно приезжал по субботам, помогал с хозяйством, а нынче был четверг.
«Значит, вот оно как, — подумала она, — время моё пришло».
— Баб, ты чего замерла? — окликнул её Артём, выходя из машины и хлопая дверцей. — Я уже все грядки обошёл, посмотрел, что убирать надо. Картошку выкопаю сейчас, пока ты собираешься.
— Случилось что, внучек? — тихо спросила Аглая Тимофеевна, чувствуя, как дрожат колени.
— Да ничего не случилось, — он подошёл, обнял её за плечи. — Просто мама попросила тебя привезти. Соскучились все.
«Вот и сказал, как есть, — подумала старушка про себя, отворачиваясь, чтобы скрыть повлажневшие глаза. — Только не хочет расстраивать раньше времени».
— Ну, раз надо, значит надо, — она вздохнула и поплелась в дом собираться.
Долго сидела Аглая Тимофеевна на своей кровати, оглядывая комнату, будто прощаясь с каждой вещью.
Что взять с собой? Оставлять всё жалко, а с собой ведь не унесёшь. В доме престарелых, поди, и не разрешат столько вещей держать, там своя жизнь, казённая.
Решила: возьмёт фотоальбом обязательно — будет молодость свою вспоминать долгими вечерами. Документы все нужно собрать — вдруг дом продавать станут, а бумаги не найдут потом. Пару тёплых кофт, платок пуховый — зима впереди.
Новые хозяева придут — всё старое повыбрасывают, так пусть хоть что-то родное с собой будет.
Присела на табуретку у окна, всплакнула немного, вспоминая, как шестьдесят с лишним лет назад привёл её сюда молодой Степан, как здесь родился их единственный сын Максим, как бегал он босиком по этому же двору.
Пятнадцать лет уже, как Степана не стало. А теперь вот и ей, видно, время съезжать пришло.
— Баба, ты скоро там? — донёсся со двора голос внука. — Я уже и морковь всю выкопал, и капусту срезал. Хорошая капуста в этом году уродилась, кочаны — во какие! В сарай уже перетаскал всё.
Вздохнула тяжело старушка и стала собираться окончательно. Сложила вещи в старую клетчатую сумку, повязала платок понадёжнее, вышла на крыльцо.
Внук подхватил её узелки, аккуратно уложил в багажник, усадил бабушку на переднее сиденье, пристегнул ремень, будто маленькую.
Аглая Тимофеевна всю дорогу глядела в окно — прощалась взглядом с родной улицей, с соседскими домами, с покосившимся колодцем на углу, с той самой берёзой у поворота, под которой в детстве играл ещё её Максим.
Город был недалеко, доехали быстро. Замелькали за окном пятиэтажки, потянулись знакомые дворы.
Машина остановилась у одного из домов.
«Никак к Верочке заехали, — удивилась про себя Аглая Тимофеевна, разглядывая знакомый подъезд. — С невесткой, что ли, попрощаться меня решили привезти, прежде чем в казённый дом отправлять?»
Артём помог ей выбраться из машины, подхватил под локоть, довёл до подъезда, поднялись не спеша на третий этаж.
У знакомой двери с номером четырнадцать он позвонил.
Дверь распахнулась почти сразу — будто там, за ней, уже давно ждали. На пороге стояла невестка, Вера, в цветастом фартуке, с раскрасневшимся от кухонных хлопот лицом.
— Здравствуйте, мама! — она широко улыбнулась и, шагнув вперёд, крепко обняла старушку, даже в щёку поцеловала.
— Здравствуй, Верочка, — сдержанно ответила Аглая Тимофеевна, а про себя подумала с горечью: «Ластится, видать, боится, что дом на неё не перепишу перед отправкой в приют-то».
— Я пойду вещи занесу, — бросил на ходу Артём и снова умчался вниз, к машине.
— Мама, проходите, проходите скорее, не стойте на пороге, — засуетилась невестка, помогая снять старое пальто. — Мы ведь для вас комнату специально освободили, ту, где Максим последний год лежал, — и вдруг голос её дрогнул, а на глазах показались слёзы.
Аглая Тимофеевна замерла на месте, растерянно глядя на невестку. Смысл сказанного пока не доходил до неё толком — будто слова прозвучали на чужом языке.
— Мы там и ремонт сделали, обои новые поклеили, — Вера, всхлипывая, подтолкнула свекровь к двери в комнату. — Кровать удобную купили, шкаф просторный — все ваши вещи поместятся.
— Верочка, — вдруг охрипшим голосом переспросила старушка, до которой наконец начал доходить смысл происходящего, — так вы меня, значит, не в дом престарелых сдаёте?
— Тётя Гланя, да что вы такое говорите! — невестка всплеснула руками, отступив на шаг, будто от неожиданности. — Да у нас и мысли-то такой сроду не было! Как вы могли подумать?
— Спасибо тебе, доченька, — Аглая Тимофеевна уткнулась лицом в плечо невестки и разрыдалась — то ли от облегчения, то ли от стыда за свои подозрения, то ли просто оттого, что за долгие годы впервые услышала от неё такое тёплое слово.
Почти сорок два года минуло с тех пор, как породнились они с Верой, а душевного разговора между ними, считай, и не было.
Всё казалось Аглае Тимофеевне, что невестка чужая какая-то, что увёз Максим свою любовь далеко в город, виделись редко, наездами, звали друг друга всегда сухо — «Вера», «Аглая Тимофеевна».
А тут вдруг — «доченька», «мама» — да с такой нежностью, что сердце защемило.
В прихожей послышались шаги — вернулся Артём с последними сумками.
— Вы чего тут обе разревелись? — удивился он, заглядывая в комнату.
— Да бабушка, оказывается, думала, мы её в приют сдать хотим, — всхлипнула Вера, вытирая слёзы фартуком.
— Баба, ну кто же тебя бросит! — Артём порывисто обнял старушку, прижал к себе. — Мы ведь семья.
— Вы тогда дом мой продавайте, — старушка вытерла глаза уголком платка, немного успокоившись. — Ксюше на квартиру денег хватит, у неё ведь тесно с детьми.
— Мама, — Вера снова обняла её, — да Ксюша замуж во второй раз вышла в прошлом году, забыли вам сказать. Хороший мужчина попался, положительный. Они с ним свои однушки на трёхкомнатную уже поменяли, живут теперь просторно, не переживайте вы за неё.
— Баба, а с чего ты вообще взяла, что мы твой дом продавать станем? — рассмеялся Артём, присаживаясь рядом с ней на новую кровать. — Мы там дачу общую сделаем для всей семьи. Летом будем всей роднёй туда ездить отдыхать, речка рядом, лес. Внуки твои правнуков туда возить будут.
Так тепло и спокойно стало вдруг на душе у Аглаи Тимофеевны, что и слов подходящих не находилось — только слёзы текли сами собой, но уже не горькие, а какие-то светлые.
«А невестка-то у меня, оказывается, какая золотая, — думала она, глядя на суетящуюся у шкафа Веру. — Сорок два года прожили, а разглядела только сейчас, на старости лет. Видно, не поздно ещё родными становиться».
