— Мам, мы с Мироном в спальне будем. С грудным в проходной нельзя, ты сама понимаешь.
Марина поставила пакет из «Пятёрочки» на табурет в коридоре, рядом с гладильной доской, которая стояла там с апреля.
Первый чемодан уже был в спальне. Второй Кристина катила мимо матери, колёсиками по линолеуму, и коляска загораживала дверь в ванную.
— Здравствуй для начала.
— Здравствуй, мамуль. Дай пройти, он сейчас проснётся.
Двушка на Свердлова, сорок четыре и три, пятый этаж, панель семьдесят шестого года. Марина, муж Сергей и Тимофей шести лет переехали в зал в тот же вечер. Диван раскладывался поперёк комнаты, и обходить его приходилось боком.
В июне Кристина позвонила в одиннадцать вечера и плакала в трубку. Артём, съём в Купавне за тридцать восемь тысяч, он ушёл, она с четырёхмесячным. Марина в тот момент стояла на кассе с корзиной на две тысячи — как каждый вечер, потому что дома никто не помнил, что есть в холодильнике.
— Приезжай, — сказала она тогда. — Места хватит.
Она это сказала. И помнила потом каждый день.
На третий день на двери спальни появился крючок на двух саморезах.
— Это чтобы Тимка не влетал. Мироша дёргается на дверь.
— Крись, он изнутри прикручен. Тимка тут ни при чём.
— Ну а как ещё? Я переодеваюсь вообще-то.
Тимкина коробка с машинками переехала в коридор, к гладильной доске. Он сидел рядом на корточках и выбирал, какие три взять в зал, потому что все под диван не помещались.
— После восьми телевизор не включайте, — сказала Кристина через неделю. — И Серёжа пусть в ванной не гремит, он в семь встаёт, а Мироша только засыпает.
— Он в семь на работу.
— Ну пусть тише встаёт.
Стиральная машина полоскала через раз, а стирки теперь было каждый день — пелёнки, ползунки, своё. Марина сказала Сергею, что надо менять, семнадцать тысяч самая простая. Сергей сказал — в сентябре. В июле он взял электросамокат за сорок пять, потому что до склада двадцать минут пешком и это неудобно.
— Мам, надо Мирошу прописать.
Ужин, вторая неделя. Марина резала колбасу, Тимка ел, Сергей смотрел в телефон.
— Зачем?
— Для поликлиники. Нас не прикрепляют без прописки.
— Прикрепляют. По полису, по месту проживания. Я узнавала.
— Ты узнавала, — повторила Кристина. — Ты всё узнала. А я, значит, по частным клиникам.
— Я тебе три раза давала на приём.
— Ты дала, да. Ты всегда даёшь. Не даёшь только то, чего не хочешь давать.
Она встала, забрала тарелку и ушла в спальню. Крючок щёлкнул.
Сама Кристина в этой квартире не прописана с двадцать первого года — выписалась, когда выходила замуж: Артём считал, что жена должна быть прописана с мужем. Прописаны трое — Марина, Сергей и Тимофей.
Квартира досталась Марине от матери. Тамара Ивановна умерла в позапрошлом ноябре, свидетельство о праве на наследство Марина получила в мае, выписку из ЕГРН — в июне. Собственник один. Сестра Лариса от своей половины отказалась у нотариуса, при Марине, в кабинете на первом этаже, с окошком в коридор.
Последние восемь месяцев к Тамаре Ивановне ходила сиделка, Галина Фёдоровна, из дома напротив. Сто сорок смен по тысяче восемьсот — три недели из этих восьми месяцев мать пролежала в больнице, там сиделка не требовалась. Двести пятьдесят две тысячи. Марина переводила по пятницам, у неё в приложении эти переводы шли подряд, как расписание.
В хороший месяц она зарабатывала двести пятьдесят. В плохой — сто тридцать. Месяцы чередовались как попало, поэтому она бралась за всё и в мае, и в июне, и в этот август тоже.
Разговор случился в субботу, за завтраком. Все были на кухне: Марина, Сергей, Тимка на угловом стуле, Кристина с Мироном на руках.
— Мам, ну ты сама посуди, — сказала Кристина. — Нас двое, вас трое. Но у меня грудной.
— И что из этого следует?
— Двушку надо разменивать. Мне студию, вам что останется. Вам проще, вы взрослые, вы оба работаете.
Сергей поставил чашку.
— Крись. Ты предлагаешь продать квартиру, в которой живёшь третью неделю бесплатно.
— Не бесплатно. Я тут с ребёнком одна кручусь, пока вы на работе. Я вам ужин грела в среду.
— Ты грела ужин в среду.
— Ты себя слышишь? — Кристина перехватила Мирона повыше. — Я за бабушкой ходила. Я от всего отказалась. Я двадцать лет слышала «мамина квартира» и понимала, что она наша. А теперь ты мне будешь среду считать.
Тимка перестал жевать.
— Мам, мы поедем жить в другой дом?
— Да, малыш, — сказала Кристина раньше матери. — Только не с мамой.
Стало тихо. Тимка посмотрел на Марину, потом на Сергея, потом снова на Марину, и лицо у него поехало вниз.
— Крися. Выйди из кухни.
— Я сказала правду. Ты всё равно одна доживать будешь, ты неудобная. Ты со всеми так.
Она ушла. Тимка заплакал. Сергей взял его на колени и сказал, что никто никуда не поедет, и посмотрел на Марину поверх головы сына — так, будто сам в этом не уверен.
Вечером, когда Тимка уснул, Сергей сказал:
— Ты ей в июне сама сказала «приезжай».
— Сказала.
— Ты вообще всё решаешь сама. А потом злишься, что решили без тебя.
— Я решила пустить дочь с младенцем. Продавать квартиру я не решала.
— Я просто говорю, что она это услышала как «навсегда».
— А ты услышал как что?
Он не ответил. Лежал на самом краю, потому что посередине спал Тимка, а Марина — со стороны подлокотника, и правая рука у неё за две недели затекала к трём часам ночи.
Во вторник Марина пришла раньше — клиент отменил встречу. Разулась в коридоре, и из спальни было слышно всё: Кристина говорила по громкой, потому что пеленала.
— Тём, ну потерпи. Ну месяц, ну полтора.
— Я устал терпеть.
— А я тут как? Я на всё это смотрю. Ты послушай. Риелтор сказал, за эту двушку дадут восемь двести, может, восемь пятьсот — она чистая, наследство, один собственник. Студия в Железке четыре шестьсот. Понимаешь? Ещё останется, и нам хватит на первое время.
— Она согласится?
— Куда она денется. Я ж не с улицы. Я ей дочь.
Пауза. Мирон завозился.
— Ты к нему когда ходила-то?
— В июле. До того, как переехала. Я всё посчитала.
Марина стояла у гладильной доски. Не вошла. Посмотрела в телефоне дату звонка одиннадцатого июня, убрала телефон и пошла на кухню ставить чайник — громко, чтобы слышно было, что она дома.
Плакала одиннадцатого июня. К риелтору ходила в июле. Переехала третьего августа.
В четверг приехала Лариса — пятьдесят лет, из Реутова, в кофте с люрексом и подложенными плечами. Брелок от «Магнита» она положила на стол первым делом.
— Ну что, семейный совет. Скажу как есть: Марин, ты не права.
— В чём?
— Девка с грудным. Ей идти некуда. А у тебя сорок четыре метра.
— Сорок четыре и три.
— Вот-вот. — Лариса придвинула табурет ближе к Кристине. — Мама бы этого не одобрила. Мама Кристинку с трёх лет тянула, пока ты по своим логистикам моталась. Она бы хотела, чтобы девочке досталось.
— Мама завещания не оставляла.
— А по-честному если? Я вообще от своей доли отказалась. Половину могла взять, а не взяла. И ради кого?
— Ты отказалась в декабре у нотариуса. Отказ безотзывный, Лар. Ты его вслух читала, я рядом сидела.
Лариса пошла пятнами.
— Я не про то. Я про по-человечески. Я, может, оспорю ещё.
— Оспаривай.
— Тёть Лар, не надо, — сказала Кристина тихо. — Не унижайся. Мама всё решила. Мама всегда всё решает.
Она покачивала Мирона, и голос у неё был ровный и усталый.
— Я ведь лишнего не прошу. Я прошу то, что и так моё по-хорошему. Я тут выросла. Я бабушку последний год обхаживала, пока вы все работали. Я ночей не спала. И мне за это угол на диване в проходной? Я не за себя, мам. Я за Мироню.
— Вот, — сказала Лариса. — Ребёнка слышишь?
Позвонили в дверь.
На площадке стояла Галина Фёдоровна — в тапках, с тонометром в пакете.
— Мариночка, возвращаю. Я теперь у Клавдии Петровны из шестнадцатой, у нас свой сломался, я у вас брала.
— Заходите, чаю.
— Да я на минуту.
Она всё-таки зашла на кухню, поставила пакет на край стола и увидела Мирона.
— Ой, какой большой. Это чей?
— Мой, — сказала Кристина.
Галина Фёдоровна посмотрела на неё внимательно, как смотрят на человека, которого припоминают.
— Кристина? Я вас помню. Вы в мае приходили, у Тамары Ивановны день рождения был. И ещё в сентябре, когда её в больницу забирали. Два раза, кажется.
На кухне стало тихо.
— Я к ней восемь месяцев ходила, — продолжила сиделка буднично, доставая тонометр обратно, чтобы показать, что манжета целая. — По будням, с девяти. Обед, таблетки, подгузники, обтирание. Мариночка каждую пятницу переводила, минута в минуту, я даже привыкла: пятница — значит, перевод. Хорошая была старушка. Терпеливая.
— Восемь месяцев, — повторила Лариса.
— Восемь. С апреля по ноябрь.
Кристина замолчала первой. Раньше Ларисы, раньше всех за столом. Она смотрела на манжету тонометра, и рука, качавшая Мирона, продолжала качать сама по себе, отдельно от лица.
— Ну, я пойду. Спасибо, Мариночка.
Марина проводила её и вернулась. Лариса ещё говорила про «по-честному если» и про то, что сиделка сиделкой, а внучка внучкой. Кристина не поддержала ни словом. Встала, унесла Мирона в спальню, и крючок щёлкнул.
В пятницу Марина сделала одно.
Открыла приложение и перевела Кристине шестьдесят четыре тысячи. Тридцать две — столько стоила студия в Балашихе из тех, что висели в объявлениях всю неделю, — и ещё тридцать две. Два месяца. В комментарии написала: «сентябрь, октябрь».
Потом зашла в спальню и положила телефон экраном вверх на комод.
— Это не помощь. Это за июнь. Я тебе сказала «приезжай, места хватит». Слово стоит денег, я за него плачу. Два месяца. Дальше не будет.
Кристина посмотрела на экран.
— Ты меня выгоняешь. С грудным.
— Я тебе оплачиваю жильё до ноября.
— А потом?
— Потом сама.
— Мам. — Она села на кровать. — Ну какая студия, там же тридцать метров, коляска не встанет.
— Двадцать восемь. Коляска встанет в подъезде, как у всех.
— А квартира?
— Квартира моя. Наследство от моей матери, собственник один. Ты тут не прописана с двадцать первого года, но дело даже не в этом: прописка вообще не даёт права распоряжаться. Это к слову, чтобы тётя Лара нотариуса зря не искала. Разменивать нечего и некому.
— Ты мне это в лицо говоришь.
— В лицо. Ты при Тимке сказала, что он поедет жить не с мамой. Тоже в лицо.
Кристина заплакала — некрасиво, зажимая рот, чтобы не разбудить Мирона. Марина стояла в дверях и не подошла. Это была её дочь, ей было двадцать пять, у неё на руках был четырёхмесячный, и идти ей действительно было некуда. Марина простояла так полминуты и не подошла.
Через час Кристина вышла на кухню.
— Мам. А депозит?
— Что?
— Ну депозит же. Хозяину сразу за месяц вперёд и депозит. И комиссия агенту, половина. Это ещё сорок восемь.
— Нет.
— И там пусто. Ни стиралки, ни кроватки. Кроватка-то моя, я её привезла, но нужен комод под вещи и холодильник смотреть.
— Нет.
— То есть ты меня в пустую коробку.
— Я тебе двадцать минут назад перевела шестьдесят четыре тысячи.
— Ну и что. Ты за месяц двести пятьдесят получаешь.
— В хороший месяц. В плохой — сто тридцать. Этот плохой.
Вечером звонила Лариса и сказала, что Марина ей больше не сестра, что она скажет как есть и что мать бы в гробу перевернулась. Марина дослушала до слова «гроб» и положила трубку.
Кристина съехала тридцать первого августа. Студию сняла не в Балашихе, а в Железнодорожном, за тридцать четыре, — «там ремонт лучше». Вещи увозил Артём, на своей «Ладе», молча таскал чемоданы вниз и с Мариной поздоровался за руку.
Значит, и не расходились.
Тимкину коробку с машинками Марина занесла в спальню в тот же вечер и задвинула под кровать. Тимка лёг на своё место и минут двадцать проверял, все ли на месте.
Прошло три недели.
В понедельник Кристина прислала голосовое на минуту сорок: хозяин требует показания счётчиков, Мироша не спит, мама стала как чужая, мама всю жизнь была как чужая, потому что мамы никогда не было дома, её растила бабушка. Последнее было чистой правдой. Ещё в этом голосовом четыре раза прозвучало «мы» — и ни разу не поправилось.
Марина дослушала до конца. Не ответила.
В среду пришло сообщение: октябрь она сама, а ноябрь пусть мама, «а то мы на улице».
В четверг звонила Лариса — три раза подряд, потом с незнакомого номера. Марина не взяла ни одного.
В пятницу в одиннадцать вечера позвонила Кристина. Марина посмотрела на экран, где было написано «Крися», дождалась, пока телефон перестанет светиться, и убрала его в карман халата. Через минуту он засветился снова. Она перевернула его экраном вниз.
В субботу она взяла из ящика отвёртку, свинтила с двери спальни крючок и бросила его в ведро.
